👀 о чем эта история:
У этого старого, ждущего ремонта дома, множество тайн. Что случилось с ребёнком первого владельца? А с нацистами, прятавшимися тут в конце войны? А с одинокой женщиной во время бури? Фотограф, блуждающий по сумеречным комнатам, найдёт ответы на все вопросы. Но выдержит ли его разум правду?
✍ автор(ы): Максим Кабир
📓 книга: специально для ССК
🎤 аудиоверсия: YouTube, Rutube, ВКонтакте
👉 Читайте больше рассказов у нас на Бусти!
За мгновение до того, как заросли расступились, в глаз Акмана попала мошка. Мошек в одичавшем саду было пруд-пруди. И толстых зелёных мух, и полосатых ос. Акман зажмурился и сделал несколько шагов вслепую, костяшкой пальца помассировал веко. Приоткрыл глаза и увидел сквозь пелену слёз виллу Виленмара.
Она выглядела так же, как на фотографиях из Сети, но в реальности впечатляла ещё сильнее. Многочисленные окна ощетинились стеклянными клыками. Акман выехал из Дюссельдорфа на рассвете, семь часов провёл в пути, заряжаясь кофе и громыханием хард-рока, и около часа петлял по окрестностям, раз за разом пропуская нужный перекрёсток. Стрелки отмерили тринадцать ноль-ноль, в безоблачном небе палило солнце, но бывший парк Виленмара, деградировавший до подлеска, умело фильтровал свет. На опушке царили сумерки. Густая тень драпировала фасад. Молодые деревца росли вплотную к потрескавшимся стенам, но не взирая на обилие майской зелени, картина поражала своей мрачностью. Или дело в огромном количестве материалов, изученных Акманом? Шокирующих, обличающих статьях…
Акман расчехлил фотоаппарат. Правый глаз слезился, мошка прилипла к слизистой. Акман поморгал и левым глазом посмотрел в объектив. Навёл резкость.
В каких-то пяти минутах ходьбы от виллы пролегала трасса. Приглушённо шумели грузовики, мчащиеся к границе и обратно. Чаща спрятала дом от посторонних, загородила липами и буками. Русское слово «бук» родственно англоязычному прозвищу страшилища, которого пугаются дети…
Щёлк. Щёлк. Массивный силуэт на фоне лохматого леса. Высокий цоколь в накидке из плюща. Деревянная лестница, ведущая на террасу. Резные балки имитируют фахверковую кладку. Шиферная крыша. Ступенчатые кирпичные трубы с декоративными капителями.
Акман опустил фотоаппарат. Дом на отшибе поглотил его внимание. Трещины, как морщины под тональным кремом. Красота прямых линий, дымоходы, лишайник, сорная трава, чуть колышущаяся от ветра.
Долгая поездка стоила усилий, и дело не в деньгах, обещанных нанимателями. Не только в них. История виллы поражала, зачаровывала. Детище Виленмара словно заразило собой всю округу. При нормализации курсировали легенды о секретных мастерских, производящих где-то тут ракеты ФАУ-2, о затонувшем в болотах танке, о врачах, ставящих в подземных лабораториях эксперименты над заключёнными. О том, как социалистические пограничники гнались за нелегалами, вторгшимися в страну, а нашли в тени виллы брошенный автомобиль с западногерманскими номерами и не решились прочесать здание. Об окровавленной, совершенно безумной женщине, доковылявшей до погранперехода и бормочущей чушь про гигантских червей в доме Виленмара…
Ничем не подтверждённые байки. В отличии от других, не менее зловещих, официально задокументированных фактов.
Акман пальцами оттянул нижнее веко, чтобы избавиться от рези в глазу. Шуршал величавый лес из сказок братьев Гримм. Акман не помнил русского леса – семья эмигрировала, когда ему было пять. Но утром у заправки на Мюглицтальштрассе в Акмане признала земляка туристка в белом платье и золотых кроссовках. Спросила с надеждой: вы же из России? – словно у него на лбу было написано «Тула». Туристка развернула дорожный атлас, пожаловалась на отсутствие интернета. Она была отчаянно хорошенькой. Большеглазая, губастая, взъерошенная. Странствовала без чёткой цели, без планов, а Акман, вечно занятой, вечно куда-то спешащий, так давно не общался с живой девушкой. Где-то в параллельной реальности он цеплял к крыше «шевроле» её велосипед, и они уезжали вместе. В реальности этой туристка укатила на север, а Акман – на юго-восток, в Чехию.
Биография виллы, кидающей к ногам визитёра тень, была настолько кровавой, что в пути Акман засомневался, обнаружит ли её на положенном месте, или дом улетел, как инопланетный паразит, напитавшийся за сто с лишним лет. Дом был здесь. И пусть до ближайшего супермаркета десять минут езды, Акману показалось, что поляна находится в нескольких световых годах от цивилизации.
Он пошёл по едва угадываемой тропинке, обогнул бетонную яму, заполненную дождевой водой. На поверхности плавали листья и пластиковые бутылки. Крыльцо рассыпалось.
Руины и заброшенная шахта, на которой в начале столетия – при Вальтере Виленмаре – добывали оловянную руду, изредка привлекали сталкеров и доморощенных сатанистов – последних, конечно, манила дурная слава виллы. Но терраса была относительно чиста: всего горстка пивных банок да нанесённая ветром листва, и пара намалёванных пентаграмм. Тут, на террасе, Акман услышал голос дома. Вкрадчивый скрип ставень. Они что-то нашёптывали гостю. Например:
«Весной девяносто шестого Романа Грёнемайер переступила порог гостиницы. Наружу её вынесли криминалисты. В пластиковых пакетах. Частями».
Акман провёл пальцем по белку и, щурясь, вошёл в дом Виленмара.
*
«…Ничего не предвещало трагедию. Отпраздновав с гостями, Грёнемайеры поехали ночевать в «Тихий двор», бывшую виллу Виленмара. Родители Марио и родители Романы говорят, что молодожёны были счастливыми, хотя и слегка усталыми, что закономерно. Марио не казался пьяным. Им вторит менеджер «Тихого двора» Мария Мостецка, в тот вечер оформлявшая гостей. Грёнемайеры смеялись и поблагодарили за шампанское – презент от гостиницы. В следующий раз Мостецка увидела Марио около полуночи, он спустился в вестибюль и прошёл к входной двери. Мостецка спросила, всё ли хорошо, но клиент не отозвался. «Он словно спал, – вспоминает Мария. – Я подумала, он лунатик». Марио отворил дверь и, бормоча под нос, пошёл обратно к лестнице. Из номера Грёнемайеров не раздавалось ни звука. Согласно экспертизе, Марио убил жену через четыре часа после заселения. Размозжил череп Романы той самой злосчастной бутылкой шампанского, после чего оттащил труп в ванную, где отпилил голову и правую ногу. Голову в нахлобученной фате – да простят меня читатели за дьявольскую подробность – убийца насадил на столбик кровати. Стоит отметить, что в тот день гостиница вовсе не пустовала, но соседи Грёнемайеров из номера семь и номера девять не слышали никакого шума. Вызывает вопросы и лобзик, которым Марио расчленил жену. Если Грёнемайер заранее запланировал преступление и спрятал лобзик в подарках, почему он не озаботился оружием и использовал первое попавшееся под руку? Персонал «Тихого двора» в один голос утверждает, что в гостинице – а тем более в номере – не было подобного инструмента. Грёнемайер не сопротивлялся при задержании. Свидетели описывают его апатичное лицо и пустые глаза. Он умер от обширного внутримозгового кровоизлияния в изоляторе. Напомним, данная трагедия – далеко не первый жуткий инцидент на вилле. По заявлениям вахмистра Каудерса…»
*
Всё, что осталось от входной двери – трухлявый короб и зазубренные куски дерева, свисающие с ржавых петель. Вилла перерождалась в различных ипостасях: склад, многоквартирный дом, санитарный пункт, устроенный советскими солдатами в мае сорок пятого. В последнем своём воплощении она была гостиницей. С тех пор минуло восемнадцать лет, восемнадцать холодных зим губили неотапливаемое здание. Но вестибюль, пусть и пребывающий в упадке, сохранился значительно лучше, чем дверь или крыльцо. Тусклый, процеженный сквозь ветви и осколки стёкол, свет озарял ветхую ковровую дорожку неопределяемого цвета и громоздкую ореховую стойку, присыпанную пушистой пылью. Стены покрывали грязно-белые фанерные плиты. В стыках завелась плесень. Пауки отвоевали углы, ниши и ячейки стеллажа, предназначенного для хранения ключей. Тени за стойкой казались тяжёлыми, как гардины. Была дверь справа и арочный проход впереди: лишь планировка роднила вестибюль со старинными фотографиями поместья. Итальянцы, купившие виллу у внучки Вальтера Виленмара, демонтировали камин и колонну, поддерживающую сводчатый потолок, изуродовали стены фанерой и задраили световой люк. Над головой гостя сталактитами свисали щепки. Прекрасный деревянный потолок грозил однажды обрушиться.
Акман прогулялся по вестибюлю. Ковёр подванивал половой тряпкой и разлезался на волокна под подошвами. Здание угрюмо, на все лады, скрипело. Мел, скребущий доску. Зубы, скребущие о зубы. Нож, царапающий фаянс. Длинный, короткий: оно в совершенстве постигло искусство скрипа. Трогая веко, Акман обернулся на дверь, через которую полиция выводила в наручниках апатичного Марио Грёнемайера, расчленившего молодую жену. Снаружи трепетали зелёные листочки и порхали осы. Акман пощёлкал «Кодаком». Изъеденный древоточцами стеллаж. Раздавленный жук. Шрамы на месте проводки. Позже он составит смету, чтобы наниматели понимали, в какую сумму влетит им реконструкция, и стоит ли вообще тратить восемьдесят пять тысяч евро на покупку дома. Согласно кадастру недвижимости, владельцем виллы, не имеющей исторического статуса, был бизнесмен из Дечина. И он избавлялся от развалин.
«Не дешёвое удовольствие», – отметил Акман, толкая скособоченные двери. За ними располагалась столовая «Тихого двора»; неоготический потолок в пятнах диктовал уместный синоним «трапезная». Столы и опрокинутые скамьи, закопчённая кастрюля, бутылка из-под моющего средства, пауки и мошки. В разбитое окно дул ласковый ветерок. Тут не кормили завтраками с две тысячи пятого.
Закрытию гостиницы предшествовала долгая стагнация. Вилла привлекала экстравагантных персон: колдунов, медиумов, охотников за привидениями, неформальную молодёжь, запрыгивающую в постель, не снимая хромированных сапог. Локальный ажиотаж не принёс денег. Бизнес итальянцев прогорел. Администратор «Тихого двора» в интервью ю-туб-каналу, посвящённому мистике, заявил, что не сталкивался ни с чем аномальным, а гибель Романы Грёнемайер была единственной смертью в стенах дома за много лет.
«За тридцать лет», – мысленно уточнил Акман. Пыль щекотала ноздри. Он чихнул и эхо передразнило звук. Через вестибюль Акман прошёл в коридор, наполненный пылью и светом из дверных проёмов. Изначально проёмов было шесть. Шесть комнат на первом этаже стали шестью квартирами после войны. В девяносто четвёртом их «распилили» на двенадцать гостиничных номеров. Под паркетом, в дырах, зеленела трава. Из номеров скрипело. Дом подражал несмазанным колёсам телег, скелетам, восстающим из склепов, расстроенным скрипкам безумных музыкантов. По потолку, имитирующему готический крестовой свод, нервным зигзагом прорезалась трещина. Побелка вспучилась и посерела.
Акман повращал глазными яблоками. Чёртова мошка причиняла дискомфорт. Раздражаясь, он подошёл к проёму справа, помеченному на чертежах «Двора» как «номер для новобрачных».
*
«Вальтер Виленмар приглашает всех желающих на пикник, организованный в честь седьмого дня рождения его младшей дочери Евы.
В нашем городе семья Виленмаров хорошо известна. Оловянный магнат переехал сюда в тысяча девятьсот десятом и построил у подножья холма, близ принадлежащей ему шахты, прекрасную виллу из мергеля. Его вклад в благополучие города неоценим, а шахтёры отзываются о нём, как о мудром и справедливом руководителе.
Посмотреть на чудо-виллу вблизи, выпить ледяной чай и отведать яства, а также своими глазами увидеть подземелье Виленмара жители города смогут в воскресение двадцатого мая. Редакция присоединяется к поздравлениям и желает Еве здравия и любви».
*
«Найдена растерзанной».
*
Посреди номера для новобрачных валялся заплесневелый матрас. Сложно сказать, был ли он здесь в две тысячи пятом или его приволокли бездомные. В центре матраса выделялось продолговатое пятно, напоминающее тест Роршаха. Словно очертания мертвеца, который разлагался в запертой комнате, истекая трупными соками.
Здесь молодожёны распаковывали подарки. Обсуждали дядюшку, наклюкавшегося на свадьбе. Целовались. Здесь Марио раскроил Ванессе череп, отволок за перегородку и пилил кости невесть откуда взявшимся лобзиком. Сколько нужно времени, чтобы откромсать человеку ногу?
Акман бывал во многих подобных домах. Не с такой богатой историей, но с такой же богатой разрухой. Несколько зданий его фирма отреставрировала, не потревожив ворчливых призраков. Он не верил в чертовщину, но готов был признать: вилла Виленмара нагоняла тревогу. Статья на Википедии оказалась вершиной айсберга, к тому же пестрила ошибками. Управляющего Виленмара автор нарёк Аароном, что не соответствовала истине. Его звали Гедеон. Гедеон Растль. Чудесная фамилия – так и слышится русское «растлитель».
За окнами шелестел лес. Безобразные великаны, настоящие хозяева этих земель, прикидывались буками. Пни торчали, как кариозные зубы, и ставни имитировали скрежет ножовки по бедренной кости. Номер пах мокрым пеплом, тленом; некоторые запахи не перебить освежителями и абсорбентами.
Акман скосил глаз, будто высматривал мошку под веком. Что за похоронные мысли? Купился на крипипасту? Покажи мне старый заброшенный дом, который досужая молва не населила привидениями. Люди, работавшие, ночевавшие в гостинице живы-здоровы. Сам Вальтер Виленмар перед оккупацией эмигрировал в США через Цюрих, занялся производством искусственной кожи, и немало преуспел, торгуя уплотнителями для дверец холодильников. Он умер в Сан-Франциско в конце пятидесятых. Вилла к тому моменту давно превратилась в жилой дом и люди в нём знать не знали ни о каком проклятии.
Сломать стены. Объединить комнаты. Восстановить лепнину по снимкам.
Акман решил скорректировать саундтрек виллы. Он врубил в «Spotify» группу «The Doors» – барабашкам не повредит хорошая музыка. Настроение сразу поднялось. Переходя из номера в номер, он фотографировал упадок, трещины и маслянистые лужицы, щебень и граффити.
В третьем номере Моррисон спел «Cars Hiss By My Window».
В четвёртом «Take It As It Comes».
В пятом (тук-тук-тук-тук) «Ghost Song».
В шестом на полу лежали зубы.
– Ого.
Акман присел, натянул на кисть рукав и подцепил находку. Вставная челюсть, два протеза, соединённые проволокой. Ни клыков, ни моляров, только резцы, причём сделанные из железа, и каждый крупнее обычного зуба раза в полтора. Челюсть напоминала сувенир из магазина приколов. Судя по виду, из магазина приколов викторианской эпохи.
Дрянь.
Акман выронил челюсть. Она звонко клацнула. Фото на память – для себя, а не для заказчиков.
«The Doors» исполняли длинный «Праздник ящерицы». В номерах семь и восемь никаких сюрпризов. Номер девять – паутина и мумии мух.
По второму этажу кто-то прошёл. Акман выключил музыку.
*
«Думаете, любопытные мои, Гедеон Растль и Марио Грёнемайер – это все дьяволы, порождённые виллой оловянного магната? Пришло время эксклюзива, только в нашем подкасте и только для вас! Наливайте чай, кофе, вино – в общем, действуйте по своему усмотрению. Начинаем.
Прошлый выпуск мы закончили на повешенных фашистах. Вилла опустела с уходом красных и в сорок восьмом была национализирована коммунистической властью, став многоквартирным домом. В квартире номер десять – как показывает план здания, в бывшем музыкальном салоне Виленмара – с сорок восьмого по восемьдесят девятый проживали Гемси. Три поколения самой обыкновенной ничем не примечательной семьи. Никто из них не сошёл с ума, не расчленял трупы в номере для новобрачных, не покончил с собой на чердаке. Скучно до зевоты.
Эта трагедия произошла не на вилле, а пятистах километрах восточнее, в немецком городе Золинген. Там майской ночью девяносто третьего года группа ультраправых скинхедов облила бензином и подожгла дом большой турецкой семьи. Погибло пять человек, две женщины и девочки четырёх, девяти и двенадцати лет. Никому до нас не приходило в голову связать нацистскую акцию, названную «самым жестоким случаем насилия над иммигрантами в современной Германии», с виллой Виленмара, и вы можете сказать, что связь косвенная. Но! В числе поджигателей был шестнадцатилетний студент, младший сын Гемси. Мальчик, чьё взросление протекало в стенах кровавого дома.
Включите фантазию. Представьте, как он выходит в туалет ночью: туалеты располагались в конце коридоров, по одному на двух этажах. Вот он идёт, скрипят половицы. Это дом откровенничает с мальчиком. Это тени Растля и Грёнемайера шепчут ему, что надо делать.
Убивать. Вилле это нравится.
Убей. Убей. Убей.
Не знаю, как у вас, а у меня от этой картины – волосы дыбом. Планирую лично смотаться в Чехию и навестить дом ужасов Виленмара. А вы оставайтесь с нами. В следующем выпуске – адский замок Чиллингем и дух мучителя Сэйджа. Будет криппи!».
*
Ставни скрипели, как корабельные снасти. Они наврали. Никого не было на вилле, кроме Акмана. Никто не бродил по второму этажу.
Акман вышел из кирпичной норы, прежде служившей жильцам дома туалетом, но больше похожей на средневековую келью с бойницей. Туалет –келья, Акман – монах с айфоном вместо свечи. С подбородка капало, ворот рубашки промок. Остатками минеральной воды, прихваченной из автомобиля, Акман промыл глаз, но резь только усилилась. Ничего, закончит со съёмкой и купит капли в аптеке.
На втором этаже, как и внизу, отсутствовали дверные полотна. Снаружи роптал лес. Пищали половицы. На аэроснимках шестидесятых годов вилла напоминала пропасть, разверзшуюся у подножья лесистого холма.
Варварски перелопатив половину дома, итальянцы не добрались до хозяйских покоев. За них отдувалось время. Некогда великолепная парадная лестница лишилась декоративных перил, поросла мхом и чем-то похожим на пробки волос, извлечённых из слива. Под исторической колонной лестничного холла обнажилась клёпанная стальная балка. Не привидения, а охотники за привидениями и банальная разруха доконали «Тихий двор». И Акман проникся состраданием к старому зданию. Жалко выглядела побуревшая лепнина гостиной, амуры, парящие под потолком, наполовину осыпавшаяся сцена охоты. Но тут хотя бы не было дурацких фанерных плит и утлых стен, разрезающих помещения. На окнах, куда не дотянулись жадные до сувениров туристы, сохранились орнаментальные ручки. Потолок состоял из системы рёбер, принявших форму звёзд. Раньше на их кончиках висели светильники – по сорок в комнате. Виленмар читал газету или курил трубку, вокруг носились дети.
Акман сфотографировал каждый метр и убедился, что снимки получаются качественными, вопреки тусклому освещению. Соседнюю комнату он идентифицировал по эркерной нише и изразцовой печи. Музыкальный салон в стиле ампир, вотчина супруги Виленмара. Здесь она музицировала: вон там находился рояль «Bechstein». О былом очаровании помещения напоминали резные рамы, оставшиеся от матерчатых обоев, позолоченный орнамент и мозаичный паркет в свастикоподобных символах: популярный мотив рубежа девятнадцатого-двадцатого веков, не имеющий отношения к фашизму.
Щуря правый глаз, Акман встал напротив северной стены. Мергель был защищён дубовой панелью, в которой зияли три отверстия, будто кто-то практиковался в метании ножей. Полустёртый рисунок на панели изображал вычурные венки из роз и лилий.
Акман развёл в стороны руки. Две щели оказались на уровне его ладоней, третья – внизу, у лодыжек. Акман нахмурился. Возможно ли, что это – следы эсэсовских клинков? Ремонтируя пострадавшее от бомбардировки здание, панель отдраили и заштукатурили, но дом снова явил свои язвы.
Краем глаза – того глаза, что покраснел и пёк – Акман уловил движение. Резко обернулся к эркеру и выдохнул. Это галка, чёрная, с седыми пёрышками на шее, прыгала по подоконнику, охотясь на жучков.
– Привет, – сказал Акман.
Галка спорхнула с подоконника, полетела в музыкальный салон – мимо съёжившегося человека – и пропала в сумерках дома.
– И пока, – вымолвил Акман. Ставни с деревянными жалюзи поскрипывали траурно.
*
«А вот ещё один красноречивый пример того, как отвратительное преступление – дело человеческих рук – конспирологи и продавцы бульварной мистики пытаются представить в выгодном им свете, полностью исказив смысл.
Как известно, после эмиграции законного владельца, Вальтера Виленмара, нацисты конфисковали его имущество. Коллекция произведений искусства отправилась в Берлин, а на вилле поселилась вдова Шмельцер с тремя детьми – её покойный муж был членом НСДРП, она сама – убеждённой нацисткой, и дом стал подарком Шмельцерам от оккупационных властей.
Спустя семь лет Протекторат трещал по швам, зажатый в тисках между Красной армией и войсками союзников. Девятнадцатого апреля сорок пятого года ВВС США совершили налёт на промышленные предприятия немцев, и одна из бомб зацепила кровлю виллы. Примерно в то же время Шмельцер спрятала в своём доме трёх беглых эсэсовцев из танковой дивизии «Das Reich», мальчиков, немногим старше восемнадцати лет. Они шли из Праги к границе, измотанные, страшащиеся врагов и своих патрулей. Судя по обнаруженным на чердаке вещам, Шмельцер кормила их, лечила и угощала шнапсом.
В ночь на пятое мая мальчики спустились с чердака. Унтершарфюрер, юнкер и рядовой отблагодарили хозяев за приют. Они кинжалами убили спящих детей, а саму вдову вытащили из постели и распяли на стене гостиной с помощью тех же кинжалов. Она истекла кровью. В доме, рядом с трупами, убийцы провели ещё два дня. После чего вернулись на чердак и свели счёты с жизнью.
А теперь задайте себе вопрос. Были ли они одержимы дьяволом? Были ли нацисты несчастными жертвами сатанинских сил? А может Гитлером руководил бес? Бесы вынудили начинающего скрипача Гейдриха устроить геноцид? О, нам стало бы легче от таких выводов! Мы, люди, без влияния нечистой силы не способны на зло, мы мягкие и пушистые.
Нет, нет и нет. Оставьте в покое дьявола. Загляните внутрь себя. Если чем и были одержимы дезертиры из «Das Reich» и их однополчане, которые параллельно с ними насиловали и убивали мирных граждан Праги, то шнапсом. Если кто и украл их души, то бесчеловечная пропаганда тоталитарной махины. И если на вилле Виленмара обитали призраки, то они бежали в ужасе, узрев, на что способны живые».
*
Джим Моррисон исполнял «Конец ночи». Любовь к «The Doors» Акман унаследовал от отца. Папы не было в живых уже много лет. Мама умерла в прошлом году. Никто не ждал Акмана в холостяцкой квартире. Давящее чувство одиночества нахлынуло, подпитываемое всеобщим упадком вокруг. Веера, банты и кисти на стенах дамского салона. Выдранная проводка. Пауки.
Могильная аура дома и музыка из мобильника слились воедино и пробудили воспоминание об одиноком уикенде в Париже в ноябре. Безлюдное кладбище, окутанное утренней дымкой, изумляющая выставка памятников. Выбеленные столетиями лица статуй. Позеленевшие ангелы скорби. Французские триколоры, циклопические колонны, венки. За оградой, препятствующей доступ к могиле – дерево, обмотанное рогожей и обклеенное жвачкой, и надгробие, прямоугольный куб в цветах. «Джеймс Дуглас Моррисон, 1943-1971». Ниже, под цифрами: «Кata ton daimona eaytoy» – «Победи демона внутри себя».
Было бы хорошо, вздохнул Акман, вновь слетать в Париж, но уже с подругой.
Он подумал, массируя веко, о велосипедистке в золотых кроссовках.
О Романе Грёнемайер в подвенечном платье.
О дочери Вальтера Виленмара, лежащей в кровати Растля вместе с псом.
Ставни скрипели тоскливо. По двору испуганно металась обёртка от шоколадки. Крепкая деревянная лестница вела к прямоугольному люку. На поперечине потолочного бруска было выжжено: «Veni judica vivoc et mortuos!».
Щёлк.
Акман загрузил браузер и переписал латинские слова в строку поиска. «Когда ты странный, – пели «Doors», – лица выходят из тумана». Потёки на стенах складывались в силуэты. И что-то немыслимое смотрело в телефон через плечо Акмана. Дисплей отразил движение. Акман нервно обернулся. Никого. Лишь тени, копошащиеся у подножья лестницы.
«Гряди, судия живых и усопших!», – взывала надпись на поперечине. Акман сделал скриншот. Потёр глаз. Подумал о Гемси, чей сын вырос нацистом и поджигателем. О распятой в музыкальном салоне вдове, о повесившихся эсэсовцах: лунный свет падает на их синеватые лица сквозь пробоину в кровле. Дом не победил демона, а поддался ему. Дом сам стал демоном.
Акман поставил ногу на ступеньку. В этот миг с чердака донеслись голоса.
*
На втором этаже тени неистово плясали по стенам: языческий танец дикарей. В конце коридора стоял человек, настолько высокий, что макушка касалась потолка. Анна видела лишь силуэт, напоминающий очертаниями свечу: костлявые плечи, прямая спина. Анна, балансирующая на пороге, между ложной безопасностью собственной квартиры и откровенным ужасом остальных пространств этого дома, зажмурилась и посчитала до пяти. Разлепив веки, она выдохнула облегчённо. Никого не было в тупике, у окна, это гром, сотрясающий фундамент, это трескучие молнии, это монотонно шелестящий дождь распалили фантазию. С тех пор, как съехали супруги из квартиры напротив, с тех пор, как тьма съела бродяг, устроивших гнездо на первом этаже, Анна осталась одна во всём доме. Последний жилец, и если ей и стоит кого-то опасаться, то не великанов внутри, а реального, из плоти и крови, преступника снаружи.
Анна всмотрелась в полумрак, вслушалась в шорох, пытаясь вычленить из какофонии грозы звуки, сигнализирующие о постороннем присутствии. Вдруг он здесь – у лестницы, или прямо за дверью, в чью ручку Анна впилась пальцами? Как она, хрупкая, пятидесятилетняя, защититься от молодого парня, лишённого минимального представления о морали? Она не знала его имени – ни разу не общалась с ним лично – и прозвала Шакалёнком. Чем он занят в данный момент? Что замыслил?
Анна прожила в этом доме двадцать лет. Хорошие годы, плохие годы; всякие. Она не встречала призраков, о которых болтали в городе. Гедеон Растль не нарушал своим присутствием размеренную череду её дней. Но вмешалась политика. Выяснилось, что после войны законом Бенеша государство конфисковало имущество немцев без компенсации. Вилла Виленмара перепрофилировалась в многоквартирный дом. Три года назад, после падения социалистического режима, президент Гавел вернул отобранную собственность прежним хозяевам. Внучка Виленмара полвека не была на Родине, и не желала возвращаться туда, где погибла её тётя. Она продала виллу итальянской компании за четыреста тысяч крон. Итальянцы, намерившиеся открыть отель, буквально вытравили жильцов. А вот с Анной у них возникла проблема. Глупая Анна не желала съезжать. Тогда итальянцы наняли Шакалёнка.
Стылый ветер завывал снаружи. Ему вторили водопроводные трубы. Свет постепенно истончался, пятясь к подоконнику. За пеленой дождя подёргивались деревья.
Вилла застыла между лесом и трассой, утыканной столбиками-отражателями, как меж двух миров. Автомобили, проносящиеся вдали, вспахивали фарами серую муть.
Для начала Шакалёнок ограбил Шимачковых с первого этажа. Затем поджог почтовый ящик. Исписал стены похабщиной. Подбросил Анне под дверь обезглавленного петуха. Полиция в упор не видела связи или полицию ослепили деньги итальянцев.
Анна думала, что жертвенный петух как-то повлиял на тьму в углах, сделал её опасной. Словно дом попробовал кровь, стекающую на половицы, и обезумел. И парочка бомжей, которых Шакалёнок подселил в опустевшую квартиру Шимачковых, пропала на утро. А ночью… ночью Анна слышала, как они вопили.
«Это ты обезумела, глупая. Бомжи поссорились и ушли. И ты бы ушла, собрав пожитки, подобру-поздорову».
Анна покосилась на окно в тупике, убеждаясь, что там никого нет, и стала отступать в квартиру.
«Он просто мелкий гадёныш, не убьёт же он меня…».
Шакалёнок выскочил из теней и рванул на себя дверь. Анна охнула. Глаза парня сияли, словно тлеющие угли. Он что-то держал во рту.
Вставная челюсть! Нелепо большой протез с железными зубами.
Шакалёнок зарычал. Слюна текла по его подбородку.
Он был не один. Глаза Анны вылезли из орбит, когда она увидела фигуры, столпившиеся за спиной незваного гостя. Анна закричала, а Шакалёнок клацнул зубами.
*
«…самого каннибала нашли в подвале. Он был мёртв, причиной смерти судмедэксперты назвали обширное кровоизлияние в мозг. Владельцы виллы отказались комментировать произошедший кошмар».
*
На чердаке пустого дома находились мужчины – трое, как минимум, и они нестройно пели.
– Des Edelmannes Töchterlein, heia hoho, soll heute uns’re Buhle sein, heia hoho[1]...
Голоса звучали, как из-под толщи воды… или из петли. Сиплые, булькающие басы. Акман представил людей, раскачивающихся в такт походной песни.
– Bei Weinsberg setzt es Brand und Stank, heia hoho, gar mancher über die Klinge sprang, heia hoho[2].
Акман вспотел. Рубашка прилипла к телу. Это розыгрыш. Кто-то пытается его напугать.
Джим Моррисон замолчал. Акман включил в телефоне фонарик и, не сводя глаз с люка, переставил ногу на перекладину выше.
– Spieß voran, drauf und dran, Setzt auf’s Klosterdach den roten Hahn[3]!
Сталкеры или сатанисты. Деревенские пацаны. Или посиневшие висельники с выпавшими языками.
Акман сдвинул щеколду и откинул крышку люка. Луч фонарика вклинился в лаз и выхватил из мрака поперечную балку под кровлей. По стропилам быстро-быстро проползло что-то чёрное. Песня оборвалась. Под подошвой проломилась трухлявая перекладина. Акман рухнул с лестницы. Затылок приложился о половицы, фотоаппарат ударил в солнечное сплетение. Искры заплясали в глазах.
Наверху, в дыре, заворчали по-немецки, и рядом с Акманом упал какой-то предмет. Крышка люка захлопнулась.
Ошарашенный, Акман посмотрел слезящимся глазом на катящуюся по полу бутылку из-под шампанского. Пыльную, с каштановым локоном, прилипшим к горлышку.
Акман нашарил мобильник, вскочил и засеменил прочь от лестницы. На ходу проверил технику. Фотоаппарат уцелел, телефон тоже, не считая трещинки, разрезавшей дисплей.
Ладно, никакой это не розыгрыш. Здесь что-то есть, и всегда было. Продаём виллу с привидениями, цена вопроса – два миллиона крон. Нанимателям не стоит знать о походных песнях на чердаке. Никому не стоит об этом знать, и Акману лучше забыть. Или кончит в психушке.
Галка наблюдала за человеком, оседлав столбик балясины. Акман сбежал вниз и зашагал по коридору, не озираясь на дверные проёмы, на комнаты с пылью, пауками, суетливыми тенями, со свербящим ощущением постороннего присутствия. Он опасался, что в номере для новобрачных увидит кровать и голову, насаженную на тонкий острый столбик. Кровь хлещет из обрубка шеи. Подвенечная фата, как саван, из-под которого глядят остекленевшие глаза.
Акман выскочил в вестибюль и остановился у выхода на террасу. Мобильник показывал тринадцать сорок. Он провёл на вилле меньше часа, а уже поверил в призраков. Готов был смыться, похерив работу, подставив заказчиков.
Акман поколебался. Будь сейчас вечер, он не задумывался бы. Застать здесь потёмки? Увольте. Но до сумерек было очень далеко, а до трассы и городского центра – рукой подать. Поднажмёт, и в считанные минуты окажется на заполненной людьми площади, у собора, супермаркета, пивовара. Бокал пенного не помешает. Но сперва надо закончить здесь. Не дать фантазиям заморочить голову.
Акман медленно отступил от двери.
*
Вилла примостилась на крутом склоне, и передняя часть подвала располагалась вровень с поверхностью земли, а задняя была утоплена в почву. В бывшей комнате для прислуги ещё имелись окна, но дальше пришлось воспользоваться фонариком. Его луч выхватывал из темноты исцарапанные стены с пятнами старых обоев, засаленный бок котла, паутину. Под ногами хрустели осколки керамической плитки. Котельная, прачечная, склад, винный погреб. Крысы, должно быть это они скребутся и возятся в пустотах за подпорными стенами, укрепляющими склон.
Акман пощупал нижнее веко. Показалось, в его кармашке угнездилась муха. Правый глаз почти ничего не видел и постоянно слезился, но было так важно всё здесь сфотографировать. И плевать, какими выйдут снимки. Плевать, что на них будет.
Акман запечатлел для заказчиков руины обеденного лифта. Чтобы отвлечься от боли в глазу и от улыбающегося лица, которое померещилось ему в лифтовой шахте, он обратился мысленно к обширной англоязычной статье.
Автор анализировал два страшных эпизода, имевших место в двадцатых годах прошлого века: массовое убийство на ферме Хинтеркайфеке и убийство в доме Виленмара.
…Май двадцать пятого года. Виленмары уже пятнадцать лет живут на своей прекрасной вилле. У них двое детей: сын – ровесник здания, дочурке вот-вот исполнится семь. Её все обожают, особенно Гедеон Растль, управляющий виллы, гигант с добрым сердцем.
«Он был смешным, – вспоминала жительница города, пани Троянова. – В детстве я думала, он волшебник».
Незадолго до трагедии супруга Вальтера Виленмара заглянула к подруге. Она была подавленной и встревоженной. Рассказала о странных огнях, горевших ночью на холме. Через несколько дней гости праздновали в саду, провозглашая тосты за здоровье Евы, но самой Евы там не было, и Вальтер Виленмар полюбопытствовал, куда отлучилась его дочурка. Тогда в саду и появился Растль.
«Мой отец, – говорила пани Троянова спустя сорок пять лет, – был на том кошмарном празднике. Гедеон, по его словам, выглядел ужасно. Он носил чёрную, как смоль бороду, но в тот день его борода была белее снега. Он поседел и постарел в один миг. Обведя соседей рассеянным взором, он сказал неуверенно: «Полагаю, вы должны пойти в мою хибару. Я кое-что сделал с малышкой хозяина».
«Слава Богу, – говорила женщина, – отец остался в саду».
Гедеон Растль жил в домике в паре минутах ходьбы от виллы. Квартира на втором этаже, гараж – на первом. Он использовал мотыгу. Трупы уложил в постель. Ева и с ней убитая овчарка, любимица Виленмаров. Пресса была благонравна, но мерзкие подробности читались между строк.
Гедеона Растля растерзали бы, не прибудь полиция вовремя. Он покончил с собой в преддверии суда – перегрыз вены, и в том же месяце мать Евы приняла смертельную дозу снотворного. Как и Марио Грёнемайер позже, как и эсэсовцы, Растль забрал правду в могилу.
Акман яростно потёр глаз. Показалось, пальцы посыпаны мельчайшей стеклянной крошкой. За кухней был туннель, каменная кишка, проложенная в земле. Валуны в белёсом налёте, точно измаранные зубной пастой. Туннель соединял главное здание с домиком Растля. По нему когда-то курсировал грузовичок. Возил уголь и припасы, расчищал выгребную яму. По нему Растль увёл маленькую Еву в свой ад.
Акман зажмурил здоровый глаз и посмотрел в объектив камеры.
Щёлк.
Марио Грёнемайер с ножовкой в руке.
Щёлк.
Молодой человек, обнаживший в ухмылке железные зубы.
Щёлк.
Трое юношей в порванных кителях, с бледными лицами, покрытыми кровью, как боевой раскраской индейцев.
Щёлк.
Выгнивший до белых костей Гедеон Растль, ковыляющий из темноты с мотыгой наперевес.
Грядёт судия живых и мёртвых.
Акман обронил «Кэнон». Ремешок камеры впился в шею. Он стоял посреди туннеля, окружённый незримыми компаньонами. Всё дело в земле, говорили они. Не стоило её рыть. Ляг и послушай.
Акман подчинился. Лёг на холодный каменный пол, корчился в позе зародыша, уставился немигающими глазами в пустоту. Дом делились с ним воспоминаниями и опытом. Туннель пах сырым мясом.
Акман внимал скрипучим голосам, он растворялся в их ласковом шёпоте. Невидимые коготки скребли по валунам. В темноте кто-то дышал. Моррисон пел песни, написанные уже после смерти, в гробу, в червивой земле.
Когда наступил вечер и тени поползли по старым вещам, Акман покинул виллу.
*
Взбудораженный ропот, крики, плач и тявканье собаки. Багровые брызги на брусчатке. Растоптанные солнцезащитные очки и упавший вафельный рожок. Мороженое тает, смешивая с кровью.
Приближающийся вой сирен. Чихуахуа семенит навстречу ошарашенной толпе, волоча поводок. Странно, что пса никто не раздавил случайно. Люди смотрят вперёд, в одну и ту же точку. Валит пар.
Симпатичная азиатка, белее мела, обхватила руками голову. Кучерявый парень согнулся пополам и тяжело дышит. Его колени ободраны, подбородок разбит, майка в крови. Пожилая женщина ворочается на газоне.
Это – центральная площадь, это – ранний вечер, это – кошмар наяву. Изувеченные, перекрученные тела. Кости, проткнувшие кожу. Мертвецы. После терактов с применением автомобилей городские власти распорядились окружить площадь парковочными столбиками и цементными кадками, но в нескольких местах преграды стоят так далеко друг от друга, что не являются никакими преградами.
Раскидав прогуливающихся людей, проехав колёсами по упавшим телам, «шевроле» врезалось в фасад католического собора. Моторный отсек исторгает пар. Люди подступают к машине, как к бешенному зверю. Они надеются, что водителю стало плохо, инфаркт, инсульт, что он не специально направил автомобиль в толпу. Они вздрагивают, когда фигура в салоне поворачивает голову. Левый глаз водителя блестит, как начищенная монета. Это блеск абсолютного безумия. А правый… у водителя нет правого глаза, там гноящаяся дыра, лакуна с воспалёнными краями, и в ней шевелятся белые опарыши.
Водитель улыбается толпе. Кто-то падает в обморок. Прямо в лужу крови.
*
Одичавший сад заволокло туманом. Белёсая пелена укутала дуплистые стволы. Грибницы и лишайник облюбовали корневища.
Молодой человек перешагнул через упавшее деревцо. Он уже видел дом Виленмара во мгле, и дом уже видел его. Осенний лес перешёптывался, позади в седом мареве проносились автомобили.
Молодой человек на секунду замешкался. Он подумал о своём бывшем начальнике, который отправился фотографировать виллу, пересёк границу, а через несколько часов раздавил кучу людей в центре города. И в промежутке каким-то чудесным образом лишился глаза. Его теперь кормят из трубочки в психиатрической клинике Дюссельдорфа и говорят, он никогда не придёт в себя и не предстанет перед судом.
По ночам он кричит.
Молодой человек пошёл по прелой листве. Фотоаппарат раскачивался на его шее. Он думал о снимках, просочившихся в сеть, сделанных Акманом на вилле Виленмара или, скорее всего, являющихся подделками. Сейчас кто угодно может вписать в темноту каменного туннеля нечёткие белые лица, проступающие из стен.
Молодой человек – Грёнемайер, Акман, Растль, имена не важны – поднялся на террасу. Вилла скрипела неустанно, словно что-то перемалывала. Ветра не было, но ставни шатались над головой визитёра. Чёрная галка спорхнула с карниза. Молодой человек ковырнул мизинцем в ухе – показалось, что в ушной канал забилось какое-то насекомое. Постоял, прислушиваясь. И вошёл в дом.
[1] Дочка дворянина, хей-я, хо-хо, должна стать нашей любовницей, хей-я, хо-хо (нем.).
[2] В Вайнсберге огонь и смрад, хей-я, хо-хо, многих там закололи, хей-я, хо-хо (нем.).
[3] Пики вперёд, и в бой, пустим по крыше монастыря красного петуха (нем.).
Не забывайте про 👍, репосты, комментарии. И, конечно, подписывайтесь на канал ССК, чтобы не пропустить новье 🔔