Вечер как вечер. Знаешь, бывают такие дни, которые выжимают из тебя все соки без остатка? Вот это был именно такой. Голова гудела, тело ломило, и единственным желанием было рухнуть в кровать и провалиться в небытие. Что я и сделал. Отключился, кажется, еще до того, как голова коснулась подушки.
И вот сквозь ватную пелену сна чувствую — на щеке что-то липкое, теплое и омерзительное до тошноты. Я пытаюсь недовольно дернуться, отодвинуться, но тут же ощущаю, как в волосах запуталось что-то скользкое и холодное, будто живое, блин. Меня аж перекосило от животного омерзения. Рука сама собой метнулась, чтобы скинуть эту невидимую дрянь, и наткнулась на что-то твердое и острое, как осколок стекла.
Кое-как разлепляю тяжеленные веки. Ночник на тумбочке едва светит, но этого света хватило, чтобы я понял — это не сон. Прямо на моей белоснежной подушке, на том самом месте, где только что была моя голова, — куча мокрых, воняющих бычков. Некоторые еще предательски дымились, выпуская тонкие струйки едкого дыма. Запах… это не просто табак, это была удушающая смесь промокшего табака с какой-то гнилью, от которой першило в горле и подкатывала тошнота. Рядом — скомканный фантик от шоколадки, которую я съел вчера по дороге домой, и пустая пластиковая бутылка из-под колы. Та самая, которую я на светофоре, недолго думая, выкинул из окна машины.
Первая мысль, пробившаяся сквозь шок: «Розыгрыш?». Тупой, жестокий и отвратительный. Но кто? Я живу один. Дверь на двух замках, окна на втором этаже закрыты. Я вскочил с кровати, как ошпаренный, и судорожно заметался по комнате. Проверил замок на двери — заперто изнутри. Окна — наглухо. Никаких следов. Только эта въедливая вонь и этот мусор, будто материализовавшийся из воздуха, из моих же собственных недавних поступков.
С чувством, будто копаюсь голыми руками в помойке, я сгреб все это в мусорное ведро. Постельное белье — сразу в стиральную машину, на самую горячую стирку, потому что казалось, что запах въелся в саму ткань намертво. Пошел в душ, тер себя мочалкой докрасна, пытаясь смыть это фантомное ощущение липкой грязи, но оно будто прилипло к самой коже. Весь следующий день ходил как пришибленный, параноидально перебирая в голове варианты. Лунатизм? Да никогда в жизни не было. Стресс так шалит? Слишком уж конкретный и детальный кошмар.
На следующий день я был начеку. Каждую бумажку, каждый чек я нес до урны, как величайшую ценность. Ничего не бросил на землю. Но когда я вернулся домой, меня ждал новый «подарок». На идеально чистом кухонном столе — шкурка от банана. Та самая, которую я утром, идя на работу, не донеся до урны метров двадцать, швырнул в кусты. Она уже успела потемнеть, на нее налипли влажные частички земли и какой-то листик. А рядом — обрывок газеты, который я от нечего делать оставил на скамейке в парке после обеда.
Все. Это уже не шутки. Это что-то другое. Что-то невозможное, выходящее за рамки логики, но происходящее со мной. Врубаю телек, а там — форменный дурдом.
Заголовки во всех новостях буквально орут, перебивая друг друга: «МУСОРНЫЙ АПОКАЛИПСИС!», «ОТХОДЫ ВОЗВРАЩАЮТСЯ ДОМОЙ!», «ЛЮДИ ПРОСЫПАЮТСЯ НА СОБСТВЕННЫХ СВАЛКАХ!». Репортеры с перекошенными от ужаса лицами вещают, что по всему миру творится одно и то же. Какая-то женщина в прямом эфире рыдает, показывая свою гостиную, заваленную сотнями пластиковых стаканчиков из-под кофе. Бизнесмен в дорогом костюме с дрожью в голосе рассказывает, как в его новеньком «Майбахе» материализовались все окурки, которые он когда-либо выбрасывал из окна. Мир сходил с ума в прямом эфире.
Самое жуткое, что мусор материализовался прямо в квартирах. Не под дверью, а внутри — на кроватях, в шкафах с чистой одеждой, на обеденных столах. Он будто обладал собственным разумом и точно знал, где живет его «хозяин». И возвращался в том же виде: мокрый от дождя, грязный, вонючий.
Первые дни были сущим адом. Города превращались в свалки, которые тут же магическим образом исчезали и появлялись в чьих-то спальнях. Все в панике, никто ничего не понимает. Ученые, политики, священники — все разводили руками, не в силах объяснить феномен.
Утром видел своего соседа, Петрова. Обычно такой педант, рубашечка наглажена, а тут выходит на лестничную клетку с мешками, бледный, как смерть, глаза красные от бессонницы.
— Лёх, — хрипит он, и я едва узнаю его голос. — Это пипец. Полный. У меня вся квартира в помойку превратилась! Откуда?! Я же все в бак выбрасываю!
Я тогда еще не врубился до конца во всю механику этого кошмара.
— Может, забыли что-то? — ляпнул я наивно.
Петров только горько усмехнулся и мотнул головой, его плечи опустились под невидимым грузом.
— Нет, Лёх. Это то, что я не выбрасывал в бак. Это те фантики, что я в кусты кидал, думая, что никто не видит. Те бычки, что тушил о скамейку в парке. То собачье дерьмо, которое на газоне оставлял… Всё… оно всё вернулось. Каждая мелочь.
Его слова ударили меня как обухом по голове. Я вспомнил свои бычки, фантики, банановую кожуру. Пазл сложился в уродливую, вонючую картину. Это была расплата.
А потом был переломный момент, после которого я понял всё. Однажды утром я проснулся от вони, которая буквально выедала глаза. Она была настолько едкой и невыносимой, что я закашлялся, еще не открыв глаз. А когда открыл — заорал. Просто заорал, как резаный. Вся моя кровать была завалена собачьими экскрементами. Кучи. Десятки. В разной стадии разложения. Откуда?! У меня нет и никогда не было собаки.
И тут до меня дошло. Сосед сверху. У него был огромный лабрадор, за которым он принципиально никогда не убирал. Я сотни раз проходил мимо этих «мин» на тротуаре, морщился, ругался про себя, но молчал. И вот теперь… это было у меня. На моей кровати. Это было не просто мусор, это было унижение.
И тогда я осознал главное правило этой жуткой игры. Это не просто «мой мусор возвращается ко мне». Связь была глубже и страшнее. Мусор, который ты оставил и который помешал другим, или мусор, который оставил кто-то другой на твоих глазах, а ты прошел мимо, — он мог вернуться к тебе.
Началась паника нового уровня. Люди стали бояться не только своего мусора, но и чужого. Видишь, как кто-то бросает окурок — орешь на него, потому что эта дрянь может материализоваться в твоем супе. Стали появляться стихийные «мусорные патрули». Просто соседи, которые выходили на улицу и следили друг за другом.
Очень медленно, со скрипом, мир начал меняться. Пытались вывозить мусор за город и сжигать — он возвращался пеплом в легкие. Поползли болезни, антисанитария зашкаливала.
А потом пришло решение, простое и гениальное: единственный способ это остановить — не мусорить. Вообще. Или убирать за собой и за другими мгновенно.
Помню, как впервые это увидел. Мальчишка лет пяти ел мороженое, и вафельный стаканчик упал на асфальт. Его мама тут же, без единого слова, присела, подняла его. Дойдя до урны, выкинула. Раньше бы никто и внимания не обратил. Теперь это стало инстинктом выживания. Улицы стали чище. Я и сам изменился. Раньше думал: «Дворники уберут». Теперь таскал с собой пакетик. Видел бумажку — поднимал. Не из страха, а потому что дошло: это мой мир. Наша общая квартира. Мы думали, мусор «исчезает». Ни фига. Он просто переезжал, становясь чужой проблемой. А теперь он вернулся, чтобы ткнуть нас носом. Жестокий урок, но, кажется, единственно действенный.
И тут я резко проснулся.
Подскочил на кровати, сердце колотится как сумасшедшее, лоб в холодном поту. Во рту мерзкий привкус, а в носу будто все еще стоит фантомный запах гнили и собачьих экскрементов. Оглядываюсь. Моя спальня. Чистая. Подушка белая, простыни свежие. Никаких бычков. Воздух чистый.
Сон. Это был всего лишь сон. Фу-у-ух… Какое же это было оглушительное, всепоглощающее облегчение.
Но ощущения… они были до жути реальными. Воспоминание о вони, о липкой грязи на щеке, о животном страхе — все это засело в голове, как заноза.
Я, пошатываясь, подошел к окну. За ним — обычный утренний город. Деревья, дома, спешащие на работу машины. И… мусор. Бычки на тротуаре, пластиковый стаканчик у самой урны, но не в ней, фантик, прилипший к мокрой ограде. Все то, что в моем сне возвращалось хозяевам с неотвратимостью кармы, здесь просто лежало. И никуда не девалось.
И тут меня пронзила мысль, острая и холодная. Сон — это не проклятие. Это было предупреждение. Он показал мне ускоренную перемотку: что было бы, если бы за каждый брошенный фантик прилетала мгновенная и персональная ответка. Мир бы изменился за неделю. Мы бы научились ответственности не из-за высоких идеалов, а из-за банального страха.
Но в реальности ответка отложена. Она невидима. Она растворена во времени и пространстве. И это страшнее любого кошмара. Потому что мой сон кончился, я проснулся в чистой постели. А планета… она не проснется. Она уже живет в этом аду, который мы ей устраиваем каждый день, просто последствия не так очевидны.
Я подошел к мусорному ведру на кухне. Почти полное. Раньше я бы просто вынес пакет, не задумываясь. Теперь я стоял и тупо смотрел на него. А потом начал сортировать. Пластик к пластику, бумагу к бумаге. Такой маленький, почти бессмысленный на общем фоне шаг. Но это был уже другой я.
Мы не можем отделить себя от мира. Каждое наше действие, даже самое мелкое, как брошенный бычок, имеет последствие. Рано или поздно оно к нам вернется, просто не так прямолинейно, как в моем сне. Мой кошмар закончился моим личным пробуждением. А вот пробудится ли мир? Или так и продолжит спать, пока мусор не поглотит его окончательно?
