Начало 70-ых..
Поздняя осень..
Глухомань на Еринате.
Воздух был хрустально-холодным, пропитанным запахом хвои и первого инея.
Золото лиственниц уже осыпалось, тайга готовилась к зимней спячке. Карп Осипович, несмотря на седину в бороде и семь десятков лет за плечами, двигался по склону с привычной, медвежьей уверенностью таежника.
Его глаза, острые под нависшими бровями, выискивали в кронах вековых кедров заветные темные гроздья – шишки.
Зима предстояла долгая, запасы скудные. Каждая горсть орехов – жизнь.
— Агафья! Дмитрий! — его голос, хрипловатый, но еще крепкий, разнесся по тишине.
— Смотрите, на том исполину – словно пчелиный рой шишек висит! Не иначе, сам Господь послал.
Он указал рукой с корявыми, узловатыми пальцами на могучий кедр, возвышавшийся над остальными.
Ствол его был темным, морщинистым, как кожа древнего ящера, а ветви, тяжелые от урожая, склонялись почти до земли в нижней части.
— Батя, высоковат, — опасливо сказал Дмитрий, подростком ловко карабкавшийся на соседнее дерево. — Оледенение поутру было. Скользко.
— Высок? — Карп Осипович фыркнул, сбрасывая с плеч мешковину-рюкзак.
В его глазах вспыхнул старый, боевой огонек.
— Я, сынок, на такие столбы, когда ты еще под лавкой ползал, взлетал, как соболь! Гляди и учись. Стариковский опыт – не лапоть, за порог не выбросишь.
Он плюнул на ладони, потер их друг о друга и ухватился за нижние сучья. Движения были отработанными, мощными.
Мускулы под потертой рубахой играли.
Агафья, собиравшая шишки у подножия соседнего дерева, остановилась, затаив дыхание. Сердце почему-то сжалось тревогой. Она видела, как отец, словно медведь, тяжело, но уверенно полез вверх.
Сучья под ним гнулись, скрипели, осыпая иней. Он карабкался выше, к самым плодоносным ветвям, туда, где солнце золотило смолистые иголки.
— Батюшка, осторожней! — не удержалась Агафья, поднимая лицо. — Ветки-то сухие местами!
— Не бабьим делом твоим пужаться! — донесся сверху его окрик, но без злобы, скорее с вызовом.
— Добытчик я! Кормилец! Наша доля на этом кедру висит!
Он добрался до заветной развилки. Шишки висели гроздьями, крупные, смолистые.
Карп Осипович уперся ногами в надежный сук, одной рукой обхватил ствол, другой начал с силой трясти ветку.
Тяжелые шишки посыпались вниз, глухо стуча о землю и по спине Дмитрия, ловившего их у подножия.
— Так, батя! Так! — кричал Дмитрий, радостно уворачиваясь.
— Целый улов!
Карп Осипович ухмыльнулся, перевел дыхание. Пот стекал по вискам, несмотря на холод.
Он потянулся дальше, к самой толстой, нагруженной ветке.
Она была чуть выше, в стороне. Сделав шаг на более тонкий сук, потянулся изо всех сил, ухватившись левой рукой за ствол повыше. Правая рука с силой рванула ветку.
И тут случилось...
Под его ногой, на которую пришелся весь вес, хрустнула старая, подгнившая внутри ветка.
Звук был коротким, сухим, зловещим. Огня тревоги в глазах Карпа Осиповича мелькнуло раньше, чем он успел вскрикнуть.
Опора исчезла. Тело, только что мощное и уверенное, стало падать.
— А-а-а! — вырвался у него не крик, а скорее хриплый выдох ужаса и неверия.
Он инстинктивно рванулся к стволу, но пальцы лишь скользнули по шершавой коре.
Мир вокруг – небо, деревья, лица детей внизу – завертелся в бешеном калейдоскопе.
Он падал спиной вниз, цепляясь и ломая более тонкие ветки, которые не могли его удержать.
Хруст ломающейся древесины смешивался с глухими ударами его тела о сучья.
— БАТЯ! — дикий, раздирающий крик Агафьи пронзил тайгу.
— Держись!!! — заорал Дмитрий, бросившись вперед, безумно пытаясь предугадать место падения, подстелить себя.
Падение длилось вечность и мгновение.
Карп Осипович ударился о толстую ветку в нескольких метрах от земли – страшный, глухой удар в спину. Раздался приглушенный, но отчетливый хруст – как будто ломалась сухая лучина, но это была не лучина.
Тело перевернулось и рухнуло на землю с последним тяжелым вздохом тайги и стоном самого упавшего.
Он лежал на спине среди обломков веток и рассыпанных шишек, неестественно скрюченный.
Лицо было белым, как снег, рот открыт, из него сочилась струйка алой крови.
Глаза широко распахнуты, полные немыслимой боли и шока. Он не кричал. Он хрипел, пытаясь вдохнуть, и каждый вдох давался с мучительным клекотом в груди.
Агафья и Дмитрий бросились к нему, спотыкаясь.
— Батенька! Родимый! — Агафья упала на колени рядом, трясясь всем телом, боясь прикоснуться.
— Господи, Исусе! Батюшка, говори! Где болит?
— Спина... — выдохнул Карп Осипович, и это слово обернулось новым приступом хрипа и крови на губах.
Он попытался пошевелиться – и застонал так жутко, что у Агафьи похолодело внутри.
— Нога... не слушает... Ох... дышать... больно...
Дмитрий, бледный как смерть, осторожно ощупал отцовскую ногу ниже колена. Она лежала под неестественным углом.
— Сломана, Агафья... — шепотом сказал он, и в его глазах был ужас. — И ребра... должно быть... Он кровью харкает...
— Не трожь! Не двигай! — закричала Агафья, хватая брата за руку, хотя сама дрожала как осиновый лист. Глубинный страх охватил ее:
- Что теперь? Как жить?
Она наклонилась к отцу, стараясь говорить спокойно, но голос предательски дрожал:
— Лежи, батя, лежи... Не шевелись... Сейчас... сейчас поможем... Дмитрий, беги за Савиным! Быстро! И плах мягких, моху! Неси!
Дмитрий сорвался с места и побежал к избушке, что была в полуверсте, звенящим от ужаса голосом крича:
«Савин! Савин! Батю уронило!»
Агафья осталась одна с отцом. Она сняла свой верхний кафтан, осторожно, с бесконечной нежностью, подсунула его под его голову.
Его рука судорожно сжала ее руку. Хватка была слабой, но в ней была вся его боль и страх.
— Агафьюшка... — прохрипел он, глотая воздух. Капли пота смешивались с кровью на висках.
— Пропали... мы... Зима... на носу... Ох...
— Молчи, батя, молчи, ради Христа! — Она прижала его холодную, дрожащую руку к своей щеке.
Слезы, наконец, хлынули из ее глаз. — Выживешь! Вылечим! Савин сильный, я... мы управим...
- Только живи, батюшка! Живи! Не оставляй нас!
Он закрыл глаза. Лицо исказила гримаса нечеловеческой боли. Каждый хриплый вдох был пыткой. Он знал тайгу. Знавал смерть.
Он понял по этому хрусту в спине, по кровавому вкусу во рту, по жуткой пустоте в ноге – жизнь треснула, как то ребро внутри него.
Не кончилась, нет. Но прежней, где он был столпом, добытчиком, защитником – уже не будет. Началось долгое угасание.
Из кормильца и защитника он превратился в обузу, требующую постоянного ухода.
Не может ходить (нога плохо срослась без медицинской помощи), ограниченная подвижность, дыхательные проблемы, постоянная нужда в помощи подтачивали его силы и волю к жизни.
- Ох... проклятая ветка... Подумать... всю жизнь по тайге ходил... а сгубила меня... шишка...
- Терпи, батюшка, терпи... К весне окрепнешь... С Божьей помощью...- промолвила Агафья.
- Крепнуть?! Да я... калека! Посмотри! Нога... как колода! Дышать не могу! Кому я такой нужен?! Обуза! (Он отвернулся к стене, его плечи дрожали от бессильного гнева и отчаяния).
- Не говори так, батя. Ты ж глава. Твои молитвы... твои слова... дороже любой добычи. Мы управим. Всех прокормим. Лишь бы ты жил, - произнёс Савин.
- Жив... Да только... не жилец я уж... не добытчик...
Тот Карп... что на кедр лез... тот... остался там... на ветке... сломанной... (Он закрыл глаза, и по седой щеке скатилась слеза).
Он стал доживать, а не жить.
Это была рана, которая никогда не зажила, лишь приоткрываясь с каждым зимним холодом и осенней сыростью.
Падение стало точкой невозврата в жизни Карпа Осиповича Лыкова. Она не только сломала его тело, но и предопределила годы медленного угасания, сделав его зависимым от детей, а позже – от одной Агафьи, и в конечном итоге привела к тому одинокому февралю 1988 года в промерзшей избушке.