Скрипка плакала в октябрьском парке. Звук, тонкий и пронзительный, как первый ледок на луже, резал сырой воздух, наполненный запахом прелых листьев и далекого костра. Марина замедлила шаг. Эта мелодия... Она слышала ее здесь уже несколько раз. Незнакомая, но какая-то щемяще родная. Старая. Очень старая. И бесконечно грустная.
Она свернула с главной аллеи, туда, где у голого клена стояла скамейка. На ней сидел он. Старый скрипач. Лев Борисович, как шептали редкие посетители парка. Его лицо было похоже на старую, измятую карту, руки с набрякшими венами бережно обнимали потертый, но чистый инструмент. Глаза закрыты. Пальцы, удивительно ловкие для своих лет, водили смычком по струнам, извлекая ту самую, душу выворачивающую наизнанку, мелодию. Он не играл – он проживал каждый звук, каждый вздох скрипки.
И тогда Марина увидела "ее". У старого дуба, в двадцати шагах от скамейки, стояла женщина. Высокая, невероятно прямая, несмотря на возраст. Элегантное темно-синее пальто, шляпка с едва заметной вуалью, тонкие перчатки. Татьяна Владимировна. Марина уже замечала ее раньше. Она появлялась всегда незаметно, как тень, когда Лев Борисович начинал эту песню. Стояла неподвижно, как изваяние горя, лишь руки, сцепленные в замок перед собой, выдавали внутреннее напряжение. И слезы. Одна, максимум две, всегда успевали скатиться по аристократически бледной щеке, прежде чем она так же бесшумно растворялась в аллеях, не дожидаясь окончания.
Сегодня солнце, пробившись сквозь тучи, поймало одну такую слезу. Она сверкнула алмазом на фоне темного дуба. Контраст был раздирающим: живая статуя немого страдания и старик, выливающий это страдание в звуки своей скрипки. Что связывало их этой странной, забытой мелодией? Название Марина случайно подслушала в прошлый раз, когда старик бормотал что-то прощальное инструменту: "Вот и все, "Любовь Вечная"... До завтра".
Любовь Вечная. Название звучало как насмешка над этой всепоглощающей тоской.
Любопытство стало навязчивым. В следующий раз, едва Татьяна Владимировна скрылась за поворотом, Марина подошла к скамейке. Лев Борисович только убрал скрипку в футляр.
– Здравствуйте, Лев Борисович, – начала она осторожно. – Играете потрясающе. Эта песня... "Любовь Вечная"? Она какая-то... особенная. Я никогда не слышала ничего подобного.
Старик вздрогнул, будто его ударили. Он резко поднял голову. Добродушная, немного рассеянная маска, которую Марина видела в другие дни, исчезла без следа. Его глаза, обычно мутные, стали острыми, как льдины, и невероятно старыми. В них читался ужас. И гнев.
– Эта песня? – Его голос, обычно тихий, проскрипел, как несмазанная дверь. – Лучше бы вы ее не слышали, девушка. Забудьте. Слышите? Забудьте! Она мертва. И пусть так и будет.
Он захлопнул футляр с таким грохотом, что Марина отшатнулась, схватил палку и заковылял прочь, не оглядываясь. Его спину, внезапно согбенную, поглотила осенняя мгла.
Но Марина не смогла забыть. Мелодия звучала в ней, смешиваясь с образом плачущей аристократки и ледяным ужасом в глазах старика. Она вернулась через день. Холодный ветер гнал по асфальту вереницы багряных листьев. Лев Борисович сидел на своей скамейке, скрипка лежала рядом, не распакованная. Он смотрел в ту точку у дуба, где обычно стояла Татьяна. Сегодня ее не было.
Марина села рядом, не спрашивая разрешения. Молчала. Потом сказала очень тихо, глядя не на него, а на пустое место под дубом:
– Я видела, как она плачет... Когда вы играете. Каждый раз. Это... про них? Про тех, кого больше нет?
Тишина повисла густая, как ноябрьский туман. Минуту. Две. Старик не шевелился. Потом его пальцы, лежавшие на коленях, начали бесшумно перебирать воображаемые струны. Он заговорил. Голосом, доносившимся словно из-под толщи земли, глухим и безжизненным.
– Ее звали... "Любовь Вечная". Написал... Андрей. – Он произнес имя с усилием, будто отдирая от сердца. – Голос у него был... ангельский. Чистый. Как родник. А душа... (Он качнул головой, горько). Душа – слишком чистая для этого мира. Песня... она была о настоящем. О любви, что сильнее смерти. О вере. О том, что свет не погаснет. Тогда... – Он резко оборвал, сжал кулаки. – Тогда это сочли крамолой. Намеком на что-то... неправильное. Песня стала слишком популярной. Среди студентов. Среди... думающих. Слишком много людей ее пело. Слишком громко.
Он замолчал, глотая воздух. Потом продолжил, выдирая слова с корнем:
– Нашелся... доброжелатель. Донос. Обыск. Ночью. Ворвались... как бандиты. – Голос сорвался на шепот. – Его схватили. Он успел крикнуть ей в окно... одно слово: "Помни!" Она, Татьяна... она рвалась, умоляла... Мы с ней... Что мы могли? Пыль в глаза сильным мира. Андрея... – Старик замолчал надолго. Когда он заговорил снова, в голосе не было ничего, кроме ледяной пустоты. – Статья пятьдесят восьмая. АСА. Антисоветская агитация. Песня – как доказательство. Лагерь. Крайний Север. Первая же зима... – Он резко выдохнул. – "Воспаление легких". Так написали. Конец. Любви. Вечной.
Он снова замолчал, его плечи тряслись от беззвучных рыданий или от холода.
– Песню... – продолжил он, уже монотонно, – вымарали. Словно кляксу. Ноты жгли. Пластинки на радио – разбивали молотком. Люди... люди боялись. Боялись ее помнить. Шептать боялись. Не то что петь. Забыли. Специально. Тщательно. Как будто ее никогда и не было.
Он повернулся к Марине. Его глаза были сухими и страшными в своей глубине.
– Я... единственный, кто осмелился не забыть до конца. Не дать ей умереть совсем. Играю. Здесь. На этом месте. Где мы все тогда... Где он ей ее впервые спел. Под этим дубом. – Он кивнул в сторону исполина. – А она... – Голос дрогнул, впервые за весь рассказ в нем прорвалась человеческая боль. – Она приходит послушать. Это все, что у нее осталось. От него. От их... "вечной" любви. Больше она не может. Ближе подойти – не может. Слова сказать – не может. Только слушать. И плакать. Вот уже... сколько лет.
Старик медленно, с усилием, расстегнул пуговицу на поношенном, но чистом пиджаке. Из внутреннего кармана он достал не кошелек, а сложенный вчетверо, пожелтевший, истертый по сгибам до дыр листок бумаги. Развернул его дрожащими руками. На бумаге – едва читаемые от времени ноты. Карандашные пометки. В верхнем углу – выцветшие, но различимые слова, выведенные старательным почерком: **"Любовь Вечная"**. И ниже – инициалы: **"А.К."** Андрей! Каким-то чудом уцелевшие.
– Последний... – прошептал Лев Борисович, гладя бумагу, как живую кожу. – Спрятал... в переплете псалтыря матери. Чудом не нашли. Чудом... не сгорела душа.
Он вдруг резко повернулся к Марине, схватил ее за руку. Его пальцы были холодными, как лед. Глаза, полные немой мольбы и первобытного страха, впились в нее.
– Вы молодая! – прошипел он. – Вам жить! Забудьте! Уйдите! *Не пишите* об этом! Не ищите в архивах! Не тревожьте... ее! – Он кивнул в сторону пустого места под дубом. – Не тревожьте прах! Пусть эта песня умрет здесь. Со мной. Пусть она останется их тайной. Последней... ниточкой. Вы же видите – она и так еле держится... Татьяна...
Его взгляд был таким отчаянным, таким измученным, что Марина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она кивнула. Молча. Не зная, что сказать. Он отпустил ее руку, словно обжегшись, и снова уставился на пожелтевший листок, сжимая его в дрожащих пальцах.
Прошла неделя. Холодный ноябрьский дождь моросил с серого, низкого неба, превращая опавшие листья в скользкую коричневую кашу. Парк был пуст. Но скрипка плакала снова. "Любовь Вечная". Звук был приглушенным, влажным, смешиваясь с шелестом дождя и воем ветра в голых ветвях.
Марина стояла вдалеке, спрятавшись за толстым стволом старой липы. Она видела Льва Борисовича на скамейке, под большим черным зонтом. Скрипка под подбородком, смычок двигался медленно, тяжко. И она видела ее. Татьяна Владимировна стояла под своим зонтиком у того же дуба. Но сегодня она не была статуей. Плечи ее чуть согнулись под невидимой тяжестью. Она не пыталась сдержать слез. Вода стекала по ее лицу – дождь ли это был, или слезы, Марина не могла разобрать сквозь пелену дождя и расстояние. Но знала – это были слезы. Слезы, которые лились уже больше полувека.
Марина не подошла. Она выполнила просьбу. Она слушала. Знала каждую ноту теперь. Знала страшную цену, заплаченную за эту "вечную любовь". Знание жгло изнутри, тяжелым, невысказанным камнем.
Лев Борисович сыграл последнюю фразу. Звук скрипки оборвался, растворился в шуме дождя, словно его и не было. Он медленно, с нечеловеческой усталостью, опустил инструмент, бережно уложил его в открытый футляр. Татьяна Владимировна чуть кивнула в его сторону. Едва заметное движение головы. Потом повернулась и пошла. Ее темная фигура медленно таяла в серой завесе дождя, пока не исчезла совсем.
Старик не спешил уходить. Он сидел на скамейке, глядя на пожелтевший листок с нотами, который держал в руке. Дождь стучал по его зонту.
Марина глубоко вдохнула холодный, влажный воздух. Внутри звучала мелодия. Грустная. Запретная. Как шепот из замурованного подвала истории. Как слеза на щеке женщины, которая больше не может подойти. Как последний аккорд, затерянный в осеннем парке, под холодным, равнодушным дождем.
"Любовь Вечная"... Название обжигало горькой иронией.
*И я знаю,* – подумала Марина, разворачиваясь, чтобы уйти, – *я буду слышать ее всегда. И молчать.*
Она шагнула на скользкую дорожку, оставляя Льва Борисовича одного на скамейке. Со скрипкой. С нотами. И с его вечной, непрожитой памятью. Дождь смывал следы. Словно пытаясь стереть и эту историю. Но песня, тихая и мертвая для мира, теперь жила в ней. Навсегда.
Подписывайтесь ставьте лайк и читайте мои другие рассказы 😉