Утро начиналось как обычно — с грохота захлопывающейся двери. Сергей собирался на работу, оставляя за собой шлейф дорогого одеколона и тяжёлую тишину. Я стояла у плиты, наблюдая, как масло на сковороде шипит, образуя жёлтые пузыри, точно так же, как кипело что-то внутри меня уже двенадцатый год подряд.
— Мам, а папа опять не позавтракал? — из-за спины раздался тонкий голосок.
Моя младшая, Алинка, пяти лет, стояла в слишком большом для неё ночном платье, доставшемся "по наследству" от старшей сестры. Её пальчики теребили подол, оставляя мокрые пятна — она снова сосала их по ночам, хотя давно уже вышла из того возраста.
— Не повезло нам сегодня с папой, — я насильно разжала её ручонки и вытерла полотенцем. — Иди буди сестру, завтрак почти готов.
На столе уже стояли три тарелки — две детские с цветочками и одна побольше, с золотой каёмкой — "папина". Я машинально положила в неё оладушек, потом резко передумала и переложила на свою тарелку. "Всё равно не придёт", — пронеслось в голове.
Кухня была моим царством, если можно так назвать пространство с потертым линолеумом и холодильником, который гудел, как старый паровоз. На полочке красовалась новенькая кофеварка — подарок Сергея самому себе на прошлый день рождения. Рядом — детские рисунки, прилепленные старыми магнитиками: "Моя семья" с огромным папой и маленькими фигурками в стороне.
Старшая, Катька, восьми лет, ввалилась на кухню с лицом, на котором читалось всё.
— Он опять орал ночью? — без предисловий спросила она, швыряя рюкзак на стул.
— Катя!
— Ну ма-а-ам, я же слышала! Про "тупую корову" и "никчёмную мать". — Она передразнила его бас, неестественно скривив рот.
Я вздрогнула, будто меня ошпарили кипятком. Дети не должны были этого слышать. Никто не должен был этого слышать.
— Папа просто устал на работе, — автоматически ответила я, как заведённая.
Катя фыркнула и уткнулась в тарелку. Её тонкие плечи под слишком большой пижамой выглядели хрупкими, как у птенца.
— На работе, — передразнила она шёпотом. — Ага, как будто он там что-то делает, кроме как смотрит новые удочки в интернете.
Я хотела возразить, но дверь в прихожую распахнулась с такой силой, что задрожали стаканы в шкафу. Сергей стоял на пороге с лицом, налитым кровью.
— Где мой галстук?! — рявкнул он так, что Алинка резко прижала руки к ушам.
Я медленно вытерла ладони о фартук (подарок свекрови пять лет назад — "настоящей хозяйке").
— В шкафу, где обычно.
— Врешь! Ты специально всё прячешь, чтобы я опоздал!
Он ворвался в спальню, с грохотом распахивая дверцы. Катя под столом сжала мою руку — её ладонь была холодной и липкой.
— Нашёл? — спросила я через минуту, когда грохот стих.
— В машине, — буркнул он, появляясь в дверях с тем самым галстуком в руках. — Ты должна была вчера отнести в химчистку.
Я кивнула, хотя прекрасно помнила, как он сам бросил его на сиденье после вчерашнего корпоратива, с которого вернулся в третьем часу ночи.
— Деньги на кружки дашь? — спросила я осторожно, пока он одевал галстук перед зеркалом в прихожей.
— Какие ещё кружки?
— Художественная у Кати, плавание у Алины. Ты же сам сказал записать...
Он расхохотался, поправляя манжеты (новые, с золотыми запонками — "для важных переговоров").
— На ерунду деньги тратить! Пусть дома сидят, книжки читают.
Катя резко встала, опрокинув стакан с чаем.
— Я ненавижу тебя! — выкрикнула она и бросилась вон из кухни.
Сергей даже не повернулся.
— Воспитывай, — бросил он мне через плечо, хлопая дверью.
Я стояла, глядя на разлитый чай, который медленно растекался по столу, заливая остатки оладьев. Алинка тихо плакала, вытирая лицо салфеткой.
— Мам, — вдруг сказала она, всхлипывая. — А мы не можем найти другого папу?
Ночью, когда девочки наконец уснули (Катя — отвернувшись к стене, Алинка — прижав ко мне мокрое от слёз лицо), я сидела на кухне с чашкой остывшего чая. В руках — старый альбом. Наша свадьба. Сергей в белом кителе улыбается мне, а я, двадцатилетняя дурочка, смотрю на него, как на бога.
Следующая страница — первая ссора. Он разбил мою любимую вазу — подарок подруги. "Нечаянно", конечно. Потом — мой день рождения, когда он "забыл" купить торт. Потом — рождение Кати, где на фото он стоит в стороне с лицом, полным раздражения.
Я закрыла альбом и подошла к окну. На улице лил дождь, капли стучали по подоконнику, как маленькие кулачки.
— Хватит, — прошептала я в темноту.
Утром я отвела детей в школу и сад и поехала в юридическую консультацию.
— Вы уверены? — спросила немолодая женщина с добрыми глазами, когда я изложила ситуацию.
Я кивнула, сжимая в руках сумку, где лежали спрятанные документы и немного денег — те, что я годами откладывала по мелочи, пряча в банку с гречкой.
— Дети просят другого папу, — просто сказала я.
Когда я вернулась, Сергей уже был дома. Он сидел перед телевизором (последняя модель, конечно) с бутылкой пива.
— Где ужин? — бросил он, не поворачиваясь.
Я медленно вынула из сумки папку и положила на стол.
— Я подаю на развод.
Он обернулся так резко, что пиво расплескалось.
— Ты что, охренела?!
— Дети просят другого папу, — повторила я спокойно. — И я им его найду.
Он замер, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Впервые за двенадцать лет я видела в них не злость, а страх.
— Ты... ты ничего не сможешь без меня! — попытался он придать голосу прежнюю твердость, но получилось жалко.
Я посмотрела на наш дом — на дорогую технику, купленную в кредит, на его новые часы, на мои поношенные тапки.
— Попробуем, — ответила я и пошла собирать вещи.
Первое утро в съёмной квартирке (маленькой, но своей) началось с детского смеха. Катя и Алинка возились на кухне, пытаясь помочь мне с завтраком. Солнце светило в окно, где не было штор — мы ещё не успели всё обустроить.
— Мам, смотри! — Алинка протянула мне рисунок. Три фигурки — и ни одной лишней.
Я обняла дочек, вдыхая запах их волос — без дорогого одеколона, без пива, без страха.
За окном пели птицы. И впервые за много лет я почувствовала, что утро может быть действительно добрым.