Некоторые люди исчезают тихо.
Не ссора, не предательство, не громкое «всё, мы больше не друзья». Просто что-то случилось, ты злишься, он обижается — и всё.
Проходит день. Неделя. Месяц.
А потом уже странно написать.
Сашка был моим лучшим другом с первого курса.
Не «дружок». Не «товарищ по группе». А именно друг-друг — с которым вместе списывали, выносили микроскопы через окно на спор, ели пельмени из одной кастрюли. Он был громкий, остроумный, немного пофигист, зато умел за пять минут договориться с преподом, у которого я два месяца не мог выбить зачёт.
Если меня спрашивали, кто мой человек в этой жизни — я говорил: «Саня».
Потому что, как бы банально ни звучало, рядом с ним мне было спокойно. Даже если мы вместе попадали в дичь, а бывало и не раз.
Ссора была идиотской.
Просто эталон того, как два взрослых юноши превращаются в обиженных подростков.
Экзамен по паразитологии. Курсовая.
Я дал Саше свой текст «просто посмотреть». Он взял. А потом выяснилось, что он вклеил целый кусок — без кавычек, без сносок, прямо как есть.
Мы оба попали под раздачу. Препод был старой школы — с принципами и резким языком. Меня вызвал в кабинет и назвал «мягкотелым и без принципов». А потом ещё добавил про моё будущее:
— Если вы позволяете использовать свои знания без сопротивления — вы не врач, вы подушка.
Я вышел оттуда кипящий.
Сашка пытался что-то объяснить:
— Петь, ну я просто не успевал. Я бы переписал потом. Я не хотел, чтобы тебе влетело…
— Не хотел — не делал бы, — отрезал я.
— Ты серьёзно так обиделся?
— Да.
И всё.
Мы ещё какое-то время пересекались — в коридорах, на парах, в общих компаниях. Но не разговаривали. Только головой кивали.
А потом — вообще не виделись.
Жизнь разошлась. Я ушёл в практику, Сашка, вроде, в бизнес. Или в маркетинг. Или в айти, как половина умных ребят, уставших от клизм и анатомии.
Иногда я вспоминал его. Видел в соцсетях. Он там выкладывал фото с какой-то рыжеволосой девушкой и крупной овчаркой. Писал смешные подписи.
Я пару раз почти написал: «Ну что, жив ещё?»
Но вовремя вспоминал: ты же гордый.
И не писал.
Прошло… семнадцать лет?
Я честно не помнил точно.
Только знал: слишком много, чтобы говорить легко.
И слишком мало, чтобы всё стерлось.
В тот день я был не в настроении.
Клиника кипела: с утра хомяк с опухолью, потом лабрадор с ожирением и хозяйка, которая на меня накричала, будто это я кормил её собаку сосисками десять лет. После этого принесли кота, который съел детский носок. Я сказал, что надо делать рентген и, возможно, операцию. Мне ответили: «А вы не можете как-то… ну, подешевле?»
Короче, я вышел — не человек, а пыльный мешок из-под корма.
Зашёл в ближайший бар — не выпить, просто сесть и дожить до вечера.
Сел у окна. Заказал кофе и что-то съедобное. Уткнулся в телефон.
И вдруг — голос.
Сначала знакомый, потом почти забытый, но внутри всё-таки узнаваемый.
— Ты вроде Петька? Или ты его брат?
Я обернулся.
Сидит. Смотрит. Улыбается.
Чуть седой, в нормальной рубашке, чуть уставший, как и я.
Сашка.
Мы уставились друг на друга.
— Ты?..
— Я.
— Вот это встреча, — сказал он. — Я ж думал, ты меня с ненависти вычеркнул навсегда.
Я не знал, что сказать.
Промямлил:
— Думал, ты меня ненавидишь.
Он рассмеялся. Не громко, не издевательски.
Просто так — будто понял, что оба дураки. Только теперь уже взрослые.
— Сядешь? — спросил я.
Он сел.
И мы начали говорить.
Сначала было неловко.
Мы сделали глоток, уткнулись в стол, как будто под ним было меню жизни, и начали с дежурного:
— Ну что ты, где ты? — спросил он.
— Я? Да всё там же. Клиника, шерсть, когти, хвосты. Иногда люди.
— Всё-таки по профессии? — удивился он.
— Ага. А ты?
— А я куда ветер дул… Сначала фирма, потом «стартап», потом айти. Сейчас фриланс, дома, с собакой. Иногда думаю, что ты был прав. Ветеринария — она хоть про что-то живое. А я — про эксель.
Я хмыкнул.
Он посмотрел на меня и добавил:
— Но ты всё такой же. Спокойный. Немного строгий.
— А ты всё такой же — разговорчивый.
— Вот и выяснили, кто не изменился.
— Не совсем. У меня теперь три седых волоса.
— У меня — пять.
Мы рассмеялись. Без напряжения. Без игры.
Как будто прошёл не десяток лет, а просто пара сессий.
— Я, кстати, тогда не списал, — сказал он вдруг.
— В смысле?
— В том смысле, что я правда не хотел подставить. Взял твой текст, да. Хотел переписать. В итоге отправил, как было. Дурак.
— А я думал, ты специально. Типа, "сами разберутся".
— Я думал, ты мне больше не поверишь. И решил — не лезть.
— Я думал, ты считаешь, что я зануда.
— Ну… иногда ты и правда был зануда.
— А ты — балабол.
— Балабол с лучшим чувством юмора.
— Согласен.
Мы замолчали.
Но молчание не было тяжёлым. Просто каждый из нас пытался вспомнить, когда последний раз ему было так легко рядом с другим человеком.
— Ты вообще скучал? — спросил он.
— Нет, конечно. У меня работа, собаки, коты, ответственность. Я взрослый человек. Мне не до глупостей.
— Ну да.
— Скучал, — сказал я.
— Я тоже.
Он посмотрел в окно.
— Удивительно, что мы встретились. Я обычно хожу другой дорогой. А тут зашёл выпить лимонад, представляешь. Даже не алкоголь — лимонад.
— Видимо, кто-то сверху тоже решил, что пора.
— Как в сериале. Где в последних сериях все наконец-то говорят, что чувствуют.
— Не в последней, надеюсь, — сказал я. — А то как-то обидно.
— Я правда думал, что ты меня ненавидишь, — сказал он.
— Я думал, ты обо мне забыл.
— Забыл? Я после нашей ссоры ещё лет пять не мог с кем-то вот так дружить. Всё время сравнивал.
— Сравнивал?
— Ты же был мой человек. Друг-друг. А потом — тишина. Ну как после аварии. Когда ты жив, но всё по-другому.
Я молчал.
Потому что, если бы я заговорил — мог бы дрогнуть голос.
А я всё-таки взрослый. Мужчина. Врач.
— У меня, кстати, пёс. Немец. Старый уже. Упрямый, как я. Хромает. Всё думаю — может, показать тебе?
— Я не работаю по друзьям.
— Я тебе не друг. Мы ж не разговаривали семнадцать лет.
— А вот сейчас обидно было, — сказал я. — Приходи. Без записи. Без карты. Просто зайди.
Мы ещё немного посидели. Вспоминали преподавателей. Кто женился. Кто развёлся. Кто ушёл. Как одногруппник Барышев стал зоозащитником и теперь живёт с шестнадцатью котами.
Потом бар начал выключать свет. Мы расплатились.
Вышли. Было прохладно.
Он сказал:
— А ведь если бы ты тогда написал…
— Если бы ты…
— Ну, в общем, ты понял.
— Понял.
— Слушай, Петь…
— М-м?
— А давай без этих "если бы". Уже не мальчики.
— Договорились.
— Значит, увидимся?
— Увидимся.
Он пожал мне руку. Крепко. Без драмы.
И пошёл. Спокойно. Улыбаясь.
А я стоял, смотрел ему вслед и думал: а ведь не все, кто ушёл, уходят навсегда. Некоторые просто ждут момента, когда ты снова сможешь быть собой. И тебя — примут.
Через пару дней после встречи я проснулся раньше будильника.
Такое бывает — вроде бы всё спокойно, но внутри какая-то дрожь, как от того, что что-то вот-вот изменится. Или уже изменилось, просто ты ещё не осознал.
Я налил себе чай, сел на кухне, открыл рабочий календарь — и ничего не сделал.
Просто смотрел в окно, где за стеклом дымилась осень.
И вспоминал Сашку.
Мы с ним действительно были тем самым дуэтом, где один не может без другого.
Он шутил — я смеялся.
Я сдавал экзамен — он прикрывал.
Он попадал в нелепые истории — я вытаскивал.
И наоборот.
Я вспоминал, как мы таскали на себе овцу по лестнице в анатомичку.
Как он втихаря носил в общежитие найденного на улице котёнка — и хранил его в шкафу под бельём.
Как мы мечтали открыть свою клинику. Не для заработка, а для того, чтобы «делать как надо». Без надменности. Без «пофиг, подшили и отпустили». А с теплом. С чувством, что ты сделал всё, что мог.
Я открыл старый фотоальбом на телефоне. Полистал.
Саша там был только на одной — на общем фото с выпускного.
Он стоял сзади, руками обняв меня за плечи. Я смеялся. Мы были в халатах, с дурацкими шапочками на голове и совершенно счастливыми глазами.
Я нажал «избранное». Пусть будет ближе.
В клинике день был спокойный. Даже как-то слишком.
Пара плановых осмотров, вакцинации, один насморк у мопса и ёжик с проблемой ушей.
Уже к вечеру на ресепшене мне передали небольшой конверт.
На нём — мой почерк. Значит, кто-то попросил «передать лично».
Я открыл.
Внутри — рисунок. Детский. Цветными карандашами.
На нём: мужчина с бородой, собака, и табличка «Клиника доктора Петра».
Сбоку — розовый кот с огромными глазами.
Подпись: «Папа сказал, ты добрый. А ещё сказал, что если бы не ты, он был бы грустный навсегда».
Никакого имени. Но и не надо.
Я положил рисунок в ящик стола. К другим таким же — от детей, от бабушек, от людей, которые почему-то решили, что я — это не просто врач, а чуть больше. Хотя бы на один день.
Иногда мне кажется, что мы забываем: жизнь — она не про «всегда рядом».
Она про то, что некоторые люди остаются с нами даже в тишине. Просто потому, что в какой-то момент были настоящими.
А если вдруг уходит обида, стыд, гордость, давняя глупость — остаётся место.
Для встречи.
Для руки на плече.
Для фразы: «Ты как был Петька, так и остался».
И этого — более чем достаточно.