— Тань, ты только не обижайся, но я тут подарки уже распределила, — сказала Валентина Петровна, отводя глаза.
— Как — распределила? — Таня замерла в дверях кухни, держа в руках миску с салатом. — Я же просила подождать. Мы ведь договаривались вместе...
Свекровь стояла у стола, на котором лежали аккуратно разложенные коробочки, пакеты и два свертка в золотистой бумаге. На каждом — наклейка с именем. У племянницы — браслет, у сына Валентины Петровны — новая рубашка, у соседской девочки — мягкая игрушка. Только ни одного подарка от имени Тани не было.
— Я просто подумала, что тебе будет некогда, — пробормотала Валентина Петровна, поправляя очки. — Ты с ребенком, с работой... Я все равно дома, мне проще.
Таня поставила миску на подоконник. В груди как будто что-то кольнуло. Она не знала, что сказать. Была не злость даже, а какая-то глубокая обида. Та самая, что накапливается не с одной ситуации, а с десятков подобных мелочей, когда тебя обошли, проигнорировали, сделали по-своему.
— Но ведь я хотела выбрать сама, — тихо сказала она. — Мы же обсуждали.
— Тань, ну что тут выбирать? Всё равно всем лишь бы внимание, — отмахнулась свекровь. — Ты бы видела, как Светочка обрадовалась кулончику! А Антошке-то, Антошке я носочки вручила и сладкий набор. Он аж подпрыгнул от радости!
— А от кого ты их вручала? — спросила Таня. — От тебя? Или от нас?
Валентина Петровна сжала губы.
— Ну... конечно, от нас. Но я же вручала. Ты же не могла.
— Я могла. Я бы пришла. Я бы отдала лично. Ты даже не позвонила…
На мгновение повисло молчание. За окном кто-то шумел — соседи, дети, зима, ёлки во дворе. В другой комнате тихонько засопел Сашка, сын Тани, засыпая под мультики.
— Я не со зла, — мягче сказала свекровь. — Просто так вышло. Дети ждали, я им уже пообещала. Что мне было делать? Ждать, пока ты соберёшься?
— Можно было хотя бы спросить, — выдохнула Таня. — Я ведь заранее всё приготовила, даже упаковку купила. Хотела сесть вечером и всё оформить. А ты…
— Ты вечно всё тянешь, Таня. Я тебе только помочь хотела.
Таня отвернулась. Помощь. Это слово от Валентины Петровны всегда означало: «Я сделаю по-своему, не жди». Так было с ремонтом, когда она выбрала линолеум, не дождавшись мнения Тани. С покупкой детской одежды, с подарками, теперь вот и это.
В доме пахло корицей и жареной курицей. Елка в углу мигала разноцветными огоньками. И вроде бы праздник, а внутри всё скручивалось.
— Ты же сама говорила — хочешь, чтобы у нас всё было вместе, по-семейному, — тихо сказала Таня. — А получается, ты всё решаешь одна.
Валентина Петровна шумно выдохнула и села на табурет у плиты.
— Ты не понимаешь. Я всю жизнь всё держала на себе. Муж — командировки, сын — вечно занят. Всё на мне. Привыкла я. Не могу по-другому. Мне легче взять и сделать, чем сто раз обсуждать. Тем более ты такая... долго думаешь. Всё откладываешь. А время идёт.
— Может, я и не быстрая, — сдержанно ответила Таня. — Но я хочу быть частью семьи. Не гостем, которого ставят перед фактом.
Свекровь помолчала. Потом встала, подошла к столу, подняла один из свёртков.
— Вот, смотри. Это я Маринке приготовила. Ты же знаешь, у неё дома беда — муж снова запил. Она сама не попросит, а я чувствую.
— И ты решила всё сама, — кивнула Таня. — А меня даже не поставила в известность. Хотя вроде как от нас…
— Тань, ну не начинай...
— Я не начинаю. Я просто устала. Всё время приходится догонять, додумывать, догадываться, объясняться. Мы ведь теперь не просто ты и я. Мы семья. И я не девочка, которой можно сказать "молчи, я лучше знаю". Я мать, жена твоего сына. Я взрослая.
— Да понимаю я… — смягчилась Валентина Петровна. — Просто ты такая тихая. Не лезешь, не споришь. Я привыкла, что если человек молчит — значит, ему всё равно.
— А я не молчала. Я просила подождать. Я сказала — выберем подарки вместе.
Свекровь села обратно, опустила голову.
— Ну прости, если обидела… Всё как-то по привычке... Я не думала, что это так важно тебе.
— А мне важно, — тихо сказала Таня. — Не сами подарки, а то, что я — не посторонний человек. Что моё мнение считается.
Они сидели молча, слышно было, как в комнате ребёнок переворачивается во сне. Изредка поскрипывали половицы. Валентина Петровна смотрела на коробки и пакеты. Потом взяла один из них, посмотрела на наклейку и сняла её.
— Давай сделаем так, как ты хочешь, — сказала она, не поднимая глаз. — Перепакуем, подпишем от тебя. Я не обижусь. Правда. Может, ты и права… Я слишком привыкла быть главной.
Таня не ответила сразу. Потом встала, подошла, аккуратно взяла два свёртка.
— Давай. Перепакуем. Вместе. И подпишем — от всей семьи.
Утром Таня собиралась к сестре. Сашка уже был в куртке, стоял у двери, жевал конфету. Валентина Петровна завязала шарф и подала внучку шапку.
— Я тут... — начала она неуверенно, — насчет вчерашнего... Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что не нагрубила. За то, что сказала по-человечески. Я ведь… правда не со зла.
Таня улыбнулась:
— Знаю. Просто иногда лучше не спешить. Даже с подарками.
Свекровь кивнула. Потом вдруг порылась в ящике и достала маленькую коробочку в серебристой бумаге.
— А это тебе. От меня. Только не говори, что зря потратилась. Это не ради галочки. Просто... ты мне как дочь стала. И если я иногда бываю резкой — не сердись.
Таня взяла коробочку. Открыла. Внутри — брошка с маленьким янтарным камешком. Ничего дорогого, но с душой.
— Спасибо, Валентина Петровна.
— Да зови ты меня просто — мама.
Таня подняла глаза. И впервые почувствовала, что, может быть, всё наладится. Только надо говорить. Не терпеть, не копить. А говорить. Потому что семья — это когда слышат.