Кровать, зеркало напротив и четыре угла комнаты. Глаза закрываются и
кулак, сжатый большим пальцем наружу, приближается к напряжённым губам.
Расслабиться, приоткрыть рот, соприкоснуться чуть под углом. Оттопырить
нижнюю губу и, выждав буквально мгновение, прильнуть полностью, нежно,
на вдохе. И не открывать глаза.
Майский воздух, сладкий и солнечный, крупными каплями сочится в комнату.
Поцелуй остаётся внутри кулака. Вдох, и в зеркале всплывает смущённый взгляд.
Он ощупывает молодое и лёгкое тело, которому принадлежит. Узкие женские плечи, острый подбородок мальчика, короткие тёмные волосы, взбитые кверху, тонкие брови, нос, точно созданный лёгким касанием пера. Пастилка розовых губ.
Зачарованный, взгляд не сходит с отражения. Наконец он отвлекается и чуть ниспадает, контролируя то, как сцепляется кулак, также оставляя большой палец снаружи, подобием нижней губы.
Рука поднимается. Ресницы схлопываются вместе воздушным замком.
Рот приоткрывается, губы расслабляются и поцелуй расцветает, элегантно зажатый между большим и указательным пальцем. Наслаждение растекается по всему телу, соединяясь с майским ароматом яблочного цвета и озона, и вот уже нельзя сдержать взбудораженного воображения, язык робко пробует поцелуй на вкус и погружается глубоко в него.
Глаза открывать нельзя. Нельзя. Стирается волной удовольствия, и в зеркале снова вспыхивает взгляд. Он восхищён телом, которому принадлежит.
Оторвав кулак от губ, руки с размаха сцепляются, заключая тело в объятия крест-накрест. Вдох замирает в груди, на спине проступают острые лопатки. Проминается кровать, разлетаются в стороны подушки.
Собственные объятия обманчиво сладки.
Для человека, не знавшего любви, собственный поцелуй бесконечно нежен.
Телефонная трель прерывает дионисийский экстаз, бодро расталкивая приторные миазмы.
Женский голос возникает в комнате. Она ищет того, кому принадлежит тело в кровати. Ждёт уже заранее. Чувствует по первым словам, что её мужчина теперь принадлежит кому-то другому. Но она не знает, что теперь он принадлежит себе, и желает бороться.
Слова плетутся, спотыкаясь друг о друга. Как сказать ей?
Околдованный поцелуем, предназначенным для неё.
Разговор короток. Точно подрезанный ножницами, он обрывается, и его кончик теряется в ворохе одежды, который сам перемежается с нитями майского солнца, свисающими из облаков.
На улице жарко и пыльно. И много витрин. Весь город застеклён точно огромная оранжерея. В каждом окне, в каждой витрине, в каждом автомобиле и шлеме мотоциклиста отражается всё и сразу.
Идут вдвоём. Она видит, а он нет. Взгляд, потерявшийся в многократном отражении собственных глаз. Он может и хотел бы видеть, но не может. В его мыслях уже наступил вечер.
Сегодня он будет ужинать наедине с собой. Рука будет держать руку, неправильно, странно, нежно, обволакивая парным молоком мраморные мальцы. Взгляд сверху вниз, ложная перспектива, ноги кажутся длинными, таз сужается, живот вытягивается стройной разметкой решётки для гриля. В полумраке тени льстят телу.
На следующий день — снова прогулка с ней. Попытка сбежать взглядом в витрины. Зеркальные правила — можно поймать свой взгляд, ощутить его чужим, почти прикоснуться правой рукой к своей правой руке. Почти. Боль от пульсаций этого слова с каждым днём будет всё сильнее.
Отражённые в зеркале движения гаснут и умирают. Снова ночь и односторонние объятия. Ощупать рёбра, лодыжки, коснуться ступней и пальцев ног, наслаждаясь гибкостью собственного тела.
Но тщетно. Прикоснуться к себе, как касаешься чужака — вот неисполнимый трюк!
День сменяет неделя. От зеркал веет холодом.
Небесное море исходит пеной в предчувствии майской грозы. Прогулка отменена. Четыре стены, кровать и зеркало. О, теперь довольно времени подумать!
На столе появляется дневник. Глубже, глубже, в попытках коснуться, забраться в душу, понять себя. Ощутить.
Проливается дождь. Взгляд из окна, подпёртый острыми локтями. Медленный бисер стеклянных капель поднимается за окном. Комната чернеет.
Найти себя в одном из бегущих снизу людей. Лица смазаны — может быть кто
угодно. А может быть все? Как в осколках зеркала. Мысль цепляется за осколки.
Второй день дождя.
Новые страницы дневника. Голод близости.
Снова женское присутствие в комнате сквозь голубое свечение экрана. Чёрное
зеркало, оживая, оно остаётся зеркалом. Попиксельно в нём переплетаются
слова с обеих сторон. Она держит телефон над головой, лёжа в кровати. Он
пишет опёршись о подоконник. Капли за окном падают точками, оторвавшимися с концов сообщений. Она будто пишет его словами. А он заимствует у неё. В электрическом зеркале мужское и женское сливается воедино и каждый чувствует себя в другом. Диффузия самости.
Новый день. Дождь перестаёт, вода утекает, смывая грим с людей. Вырвавшись из зеркала, горящий взгляд созерцает очищение. Но сначала — новая страница
дневника. Погружение в себя. А затем — шаг наружу. Рывок.
Взяв себя в возлюбленные он увидел себя в каждом. Его благодетели стали
зеркалом чужих. Пороки других — отозвались в нем самом. Любовь выросла
вишневым деревом внутри запертого храма, лишь чтобы ветвями поднять с
дверей засов.
На прогулку в этот день вышли два зрячих человека. Друг в друге они видели то, за что любили себя. Вместо зеркал, каждый из них отражался в другом и в каждом человеке на бесконечно длинной, залитой майским солнцем улице нового дня.