1.
Под каждым пальчиком, маня,
звучала музыка наивно.
Вот так сложилось у меня,
что был учителем моим он.
Как мне не вспоминать тот миг:
я – в куртке, юбке и сапожках
приехала
в Москву. Родни
здесь не было. Был он немножко
отец, брат, созидатель, друг,
все роли помещал он ёмко.
…Не выпускала я из рук
иконку
та, что на картонке
хранилась в сумке у меня.
Там рядом с книгой, косметичкой,
с заначкой денег – три рубля.
Сорокин мне сказал:
– Отлично.
Учителя, учителя.
Преподаватели земные.
Вот – девяностые лихие,
вот нулевые, никакие.
И, в общем, круглая земля.
2.
Валентин Васильевич, нынче небо синее.
Валентин Васильевич, нынче в небе облако!
Я-то помню,
что мне жить в Москве, в общем, льстило,
я любила троллейбус номер четыре,
а он ехал вокруг да около!
От метро до метро.
А нас сорок четыре
набралось для учёбы простых ВЛКашников.
Мы такие все странные,
мы все домашние.
Я-то помню, какими мы были.
Кто такой есмь учитель? Скажу я без лести,
он наставник, он ангел хранитель, он милость,
призывающий к нам. И он сразу всё вместе.
У него я училась.
3.
Я могла бы остаться сурдо-переводчицей.
Но поехала дальше учиться в Москву я.
Вот бывает нельзя. Но, когда очень хочется,
то бросаешь ты всё так, как я подчистую.
Двое маленьких деток теперь под приглядом
тётки, мужа, свекрови.
А маме – учиться
в институт на Тверской. Дождик на Баррикадной.
У меня дождь весь день. Вырвать как мне столицу
и как вырвать тот день из груди беспощадно?
Приходилось работать. Работа – не волк вам
тот, что серый-пресерый, что самый-пресамый.
Кем работала я? Как сбегала с уроков?
Продавщицей, ходячей под снегом рекламой.
Вот была бы Цветаевой, посудомойкой
попросилась бы я в ЦДЛ, столь великой,
столь прекрасной, чудесной в своей паранойе,
столь волшебной и сказочною горемыкой!
Но берут мыть посуду иных. Сопричастных!
…Не могу рук разъять, с плеч убрать я столетья!
Не могу я из горла крик выдрать! Качаться
между пряником и социальною сетью.
Член Союза писателей! Денег не платят!
И союз – не работа, а – взносы по тыще!
Да, работа не волк. Но она меня рыщет,
хоть уборщицей, а хоть рантье. В результате:
мои книги\ стихи мои/,
если конкретней
вырывают кусок мой из горла последний!
(За стихи, вообще, ни за что денег нету!
Гонораров тем более. В прошлом всё это.)
Есть, конечно же, гранты один на сто тысяч.
…Лучше посудомойкой отныне и лично!
Чтоб воскликнуть: поэма, о песнь моя, лебедь,
ты закончена! Можно хоть в петлю, хоть в небо!
Мыть посуду? Пожалуйста, хоть в ЦДЛ-е.
Бить посуду? Пожалуйста, страстно и жадно!
Я, наверно, привыкла всегда быть в прицеле,
я же знала на что я иду безвозвратно!
4.
Вы, Леонтьева, кем себя намечтали?
Нет ни базы у вас, ни широкого знанья.
Все поэты, как смертники на пьедестале,
все поэты чуть-чуть хулиганы в опале,
что, скажите, себе прикарманили?
А я вывезла только иконку в картонке,
а я вывезла только свою же книжонку,
пару фобий, упорство и манию.
Что добьюсь! Буду грызть каменистое небо!
…У меня никого нынче нет на планете,
кроме фраз, раздвигающих стороны света.
А Сорокин умел – прирождённо, природно,
даже в эти года, в девяносто четвёртом.
Как любил он Тверскую и дом двадцать пятый
непокрашенный,
старенький, аляповатый.
И аллею. Куда же сейчас без аллеи?
Без асфальта, что грубой брусчаткой утюжен?
Я не знаю, как вы, но Сорокину верю я.
А кому же мне верить, скажите, кому же?
5.
После Хлебного Спаса – за сутки
осыпь листьев тяжёлых в саду.
Отгуляли, жирея, голубки
и птенцы –
на хлебах, на меду.
Их собратьев, чьи тяготы – в лёгкость
собираться на юг в перелёт,
время осени, словно бы лопасть
тихо втягивает в поход.
Впрямь пора!
Позабыть все обиды
и простить всех, печали тая.
Засыпаю и чую – планиды
под спиною, под крыльями я...
Неужели закончилось это –
сочноцветье? И лепет зари?
Впереди снова стужи да ветер,
сны – в полоску, и в круг – фонари?
Птицы, птицы. И пьяно, и сытно
вы отбражничали. Летим,
помолившись Святому Антипу,
по Московии в Прагу и Рим.
Мы крикливей вселенной.
Гортанней
этих звёзд, этих махоньких фраз!
И когда мы кричим “до свиданья”,
то лучи золотятся, лиясь!
6.
Яблочный Спас. Нынче яблочный свет сквозь течёт.
Яблочный Спас, в нём какая-то древняя тайна.
Яблочный Спас. А во что мне уткнуться ещё?
Яблоком чёрным к ногам покатилась Украйна.
Яблоком светлым из семечка будем растить
Преображенье, где чувство запрятано в слово.
Яблоко красное я зажимаю в горсти,
вот он итог: перед хлебным медовый.
Хуже конфликтов бывает лишь только конфликт,
но не людей. А тех, кто проструился ко власти.
Каждой деревней и городом каждым болит,
садом болит.
Даже яблоком сладким.
Вот догниёт украинское яблоко, а с ним и червь.
Вот и закончится гулкое, страшное время.
А из земли, из её чернозёмовых чрев
вырастет новая яблоня
в Преображенье.
Помню: Сорокин любил это время на Спас
хлебный, ореховый, яблочный Спас и морковный.
Также любил он – наверное, нас
но не простой, не земной,
а уральской любовью…
7.
Такой профессии учитель – нет,
учитель – есть призвание, что космос.
Вот просто есть Всея России свет,
вот просто рвать молчанием свой голос!
Шлифуйте нас, как ювелир, алмаз!
Углы обтачивая, ровно закорючки!
…Я на колени встала бы, молясь,
за Вас! За Вас. Мне душу мучает
одна лишь мысль, что не звонила Вам,
не спрашивала, как дела? Здоровье?
Профессия есть – находить слова
такие нужные,
с огромною любовью!
Восторженные, крепкие. Елей
могла бы лить медовый да цветочный.
Как жаль, что не вернуть ушедших дней,
как жаль, что вместо многоточья – точка.
Вот сколько надо было приложить
терпенья, воли, смелости, усилий.
Учитель это – Ваша, как есть, жизнь!
Учитель это – книжек стеллажи!
Простите нас Вы, Валентин Васильевич!
Tags: Дневник писателя Project: Moloko Author: Леонтьева Светлана