Ольга поставила чашку на стол и села напротив мужа. Андрей смотрел в пол, его пальцы нервно перебирали край пледа. За окном февральский ветер гнул голые ветки тополей — те самые, которые она сажала здесь двенадцать лет назад, когда они только въехали в эту квартиру.
— Я больше не могу врать, — повторил он тише. — Я люблю другую. Мы были вместе до аварии… и я всё это время думал о ней.
Ольга кивнула, словно он сообщил ей о повышении цен на хлеб. Странно — она ожидала, что будет кричать, плакать, швырять посуду. Вместо этого внутри воцарилась такая тишина, что стало слышно, как тикают часы на кухне, как скрипит батарея, как Андрей тяжело дышит после длинной фразы.
Семь месяцев назад, когда ей позвонили из больницы в Самаре, она вспомнила не лицо мужа, а его руки. Как они первый раз коснулись её плеч в университетской библиотеке, когда он помогал дотянуться до книги на верхней полке. Как эти же руки гладили её живот, когда она была беременна Лёшей. Как строили детскую кроватку, неумело орудуя отвёрткой.
— Переломы костей таза, рёбер, сотрясение мозга, — бесстрастно перечислял врач по телефону. — Состояние тяжёлое, но стабильное.
Она бросила всё. Детей отвезла к маме, на работе взяла отпуск за свой счёт, потом больничный. Каждый день по четыре часа в электричке до Самары. Каждый день — коридоры, пахнущие хлоркой, палаты с жёлтыми стенами, аппараты, которые попискивали, словно электронные птички.
Андрей не узнавал её две недели. Смотрел мутными глазами и спрашивал, где его мама. А она сидела рядом, держала за руку и читала вслух «Войну и мир» — единственную книгу, которая была в больничной библиотеке. Пьер Безухов искал смысл жизни, а Андрей учился заново глотать.
Потом были месяцы в реабилитационном центре. Частном, дорогом — пришлось продать дачу и взять кредиты. Ольга ночевала в съёмной комнате рядом с клиникой, днём помогала ему заново ходить. Сначала просто стоять у кровати. Потом делать шаг. Потом два. Андрей плакал от боли и бессилия, а она утирала ему слёзы и говорила: «Всё будет хорошо. Мы справимся».
Она говорила «мы», а думала: «Я справлюсь». И справилась. Вытащила его. Буквально по кусочкам собрала заново — тело, речь, память. Кормила с ложечки, когда он не мог держать столовые приборы. Делала массаж, когда у него сводило мышцы. Учила заново завязывать шнурки.
Дома, куда они вернулись в сентябре, всё было по-другому. Андрей передвигался с тростью, быстро уставал, часто кашлял — лёгкие ещё не восстановились. Ольга обустроила ему место на диване в гостиной, потому что по лестнице в спальню он подниматься не мог. Стирала, готовила, работала удалённо, помогала детям с уроками. И каждый день — таблетки по часам, процедуры, упражнения.
Лёша, старший, иногда спрашивал: «Мам, а папа поправится?» Катя, младшая, просто избегала отца — боялась его медленных движений и странного кашля. Ольга объясняла, успокаивала, обнимала. Ночью, когда дети засыпали, она садилась на кухне и смотрела в окно. На те самые тополя.
А Андрей молчал. Почти не разговаривал, только спасибо говорил, когда она приносила еду или лекарства. Ольга думала — депрессия, посттравматическое расстройство, нужно время. Врачи говорили, что это нормально.
Теперь она понимала, что это была не депрессия. Это была вина.
— Как её зовут? — спросила Ольга и удивилась спокойствию собственного голоса.
— Лена. Она… она работает в нашем филиале в Самаре. Мы познакомились полгода до аварии, когда я ездил туда в командировку.
Полгода. Значит, когда Ольга планировала отпуск на море, покупала путёвки, выбирала отель, Андрей уже был с другой. Когда она волновалась из-за его частых командировок, думала, что он перерабатывает, он встречался с Леной.
— Она навещала тебя в больнице?
— Да. Когда ты уезжала домой к детям на выходные.
Выходные. Ольга помнила эти поездки — сорок восемь часов дома, чтобы постирать, прибраться, обнять детей, сходить на родительское собрание. Она торопилась, не отдыхала, потому что спешила обратно, к Андрею. А он в это время…
— Ты хочешь к ней уехать? — Ольга отпила чай. Он был уже холодным.
— Я не знаю. Я не могу. — Андрей поднял глаза. — Ты видишь, какой я сейчас. Я даже в магазин один не могу сходить.
Это была правда. На прошлой неделе он попытался дойти до аптеки — вернулся через полчаса, задыхаясь, с приступом кашля. Ольга пугалась, вызывала врача. Оказалось, просто переоценил силы.
— А она? Лена? Она ждёт?
— Не знаю. Мы не общались с декабря. Я сказал ей, что мне нужно время.
— Чтобы что? Чтобы я тебя вылечила, а потом ты ушёл к ней?
Андрей молчал. Ольга встала, собрала чашки, понесла на кухню. Механически помыла посуду, вытерла стол. В зеркале над раковиной отражалось чужое лицо — осунувшееся, с глубокими морщинами у глаз. Когда она успела так постареть?
В двадцать два года, когда они поженились, Ольга думала, что любовь — это когда хочется быть рядом. В тридцать, когда родились дети, поняла — любовь это когда можешь отдать всё. А сейчас, в тридцать пять, она впервые задумалась: а что, если отдать всё, а взамен не получить ничего?
Она вспомнила их первое свидание. Андрей пришёл за ней в общежитие с букетом белых хризантем. Они гуляли по набережной, он рассказывал о своих планах — закончить институт, найти хорошую работу, построить дом. «А семью?» — спросила тогда Ольга. «Семью — обязательно. С тобой», — ответил он.
Потом была свадьба в ресторане на сорок человек. Первая съёмная квартира с протекающим краном и соседями-алкоголиками. Беременность, роды, бессонные ночи с Лёшей. Новая квартира, где они посадили тополя во дворе. Вторая беременность. Катя, которая родилась в сильный мороз, и Андрей носил Ольгу на руках по обледенелому двору до машины.
Хорошие воспоминания. Много хороших воспоминаний. Но что они значат сейчас, когда он сидит на диване и говорит о другой женщине?
Ольга вернулась в гостиную. Андрей лежал, прикрыв глаза рукой. Дышал тяжело — разговор его утомил.
— Тебе нужны таблетки от кашля, — сказала она.
— Оля…
— Что?
— Прости меня.
Она посмотрела на него. На мужчину, которого семь месяцев назад чуть не потеряла. Которого собирала по кусочкам, как разбитую вазу. Которого учила заново жить.
— За что именно? За то, что изменял? За то, что врал? Или за то, что сказал правду?
— За всё.
Ольга принесла лекарства, налила воды. Андрей послушно выпил таблетки. Кашель немного утих.
— Что теперь будет? — спросил он.
— Не знаю.
И это была правда. Ольга действительно не знала. Можно ли простить предательство? Можно ли бросить больного человека? Можно ли продолжать жить с тем, кто любит другую?
Она думала о детях. Лёша уже подросток, он поймёт, если родители разведутся. Но Катя? Восьмилетняя Катя, которая и так боится подходить к отцу?
Думала о себе. О годах, потраченных на семью. О карьере, которую принесла в жертву материнству. О том, что в тридцать пять остаться одной с двумя детьми — не самая радужная перспектива.
Думала об Андрее. О том, что без неё он не выживет. Буквально. Он всё ещё нуждается в уходе, в помощи, в том, чтобы кто-то напоминал про лекарства и не давал переоценивать силы.
А ещё думала о Лене. О женщине, которую никогда не видела. Которая любила здорового, сильного Андрея. Захочет ли она больного? Готова ли она к тому, что с ним связано?
— Я хочу её увидеть, — сказала Ольга.
— Что?
— Лену. Хочу с ней поговорить.
— Зачем?
— Не знаю. Просто хочу.
Андрей молчал. Потом достал телефон, нашёл номер.
— Только… будь осторожна. Пожалуйста.
Ольга взяла телефон. Лена ответила сразу, словно ждала звонка.
— Привет, это Оля. Жена Андрея. Можем встретиться?
Пауза. Потом тихо:
— Да. Конечно. Где?
Они встретились в кафе рядом с вокзалом. Лена оказалась моложе Ольги лет на пять, светловолосая, хрупкая. Нервничала, теребила салфетку.
— Как он? — спросила она вместо приветствия.
— Живой, — ответила Ольга. — Благодаря мне.
— Я знаю. Андрей рассказывал. Вы… вы герой.
— Я жена. Или была женой. Не знаю, как это называется сейчас.
Лена заплакала. Тихо, почти беззвучно.
— Я не хотела. Это получилось само собой. Мы просто… мы говорили обо всём. У нас было так много общего.
— Например?
— Работа. Книги. Мечты. Он говорил, что устал от быта, от ответственности. Что хочет просто жить, а не выживать.
Ольга слушала и понимала. Она тоже когда-то мечтала просто жить. Путешествовать, читать, заниматься любимым делом. Но потом появились дети, ипотека, необходимость зарабатывать и обеспечивать семью. Мечты отложились на потом. А потом так и не наступило.
— Вы его любите? — спросила Ольга.
— Да.
— Даже сейчас? Таким, какой он есть?
Лена подняла глаза. В них было отчаяние.
— Я не знаю. Я пыталась представить… но это трудно. Он изменился. А я помню его другим.
— Да, — кивнула Ольга. — Он изменился. Стал медленнее, слабее, зависимее. Зато стал честнее.
Они сидели молча. За окном начинался дождь.
— Что теперь будет? — спросила Лена.
— А вы как хотите?
— Я хочу, чтобы он был счастлив. Но я не уверена, что смогу сделать его таким.
— А я не уверена, что хочу.
Лена вздрогнула.
— Вы можете его забрать, — продолжила Ольга. — Но знайте: он не тот человек, которого вы полюбили. Тот погиб в аварии. А этот — новый. И с ним нужно учиться жить с самого начала.
— А если я не справлюсь?
— Тогда он умрёт. Не сразу, но умрёт. От одиночества, от болезней, от того, что не будет за собой ухаживать.
Лена плакала уже открыто.
— Это нечестно.
— Да, — согласилась Ольга. — Нечестно.
Домой она вернулась поздно. Дети делали уроки, Андрей спал на диване. Ольга села в кресло напротив и смотрела на него. На человека, которого любила пятнадцать лет. Который дал ей детей, дом, семью. И который полюбил другую.
Она могла уйти. Подать на развод, разделить имущество, оставить ему квартиру — он же инвалид, суд встанет на его сторону. Взять детей и начать новую жизнь. Устроиться на работу, снять жильё. Забыть.
Могла остаться. Простить, принять, продолжать ухаживать. Делать вид, что ничего не изменилось. Надеяться, что со временем он снова полюбит её. Или хотя бы привыкнет.
А могла… Ольга посмотрела на пузырёк с таблетками на журнальном столике. От кашля. Сильные, действенные. А если увеличить дозу? Андрей доверяет ей. Никогда не проверяет, сколько таблеток она ему даёт.
Мысль была такой ясной и простой, что Ольга испугалась. Неужели она способна на такое? Неужели месяцы ухода, усталости и теперь — предательства — довели её до этого?
Андрей открыл глаза.
— Ты вернулась.
— Да.
— Как она?
— Молодая. Красивая. Напуганная.
— Она согласилась?
— На что?
— На то, чтобы… ну, чтобы быть со мной.
Ольга помолчала.
— А ты этого хочешь?
— Не знаю. Я думал, что хочу. А теперь не знаю.
— Почему?
— Потому что я понимаю, что значит — быть таким. И я не хочу быть обузой для неё, как стал обузой для тебя.
— Ты не обуза.
— Не ври. Я знаю, какой ценой тебе всё это даётся.
Ольга встала, подошла к окну. Тополя покачивались под дождём. Двенадцать лет назад они были тоненькими прутиками. Теперь — почти взрослые деревья.
— Оля, — позвал Андрей. — Что ты решила?
Она обернулась. Посмотрела на мужа — бледного, худого, беспомощного. На человека, которого спасла. И который разбил ей сердце.
— Пока ничего, — сказала она. — Завтра увидим.
Завтра она встанет, приготовит завтрак, отведёт детей в школу, даст Андрею лекарства. Будет работать, готовить обед, помогать с уроками. Уложит детей спать, сядет в кресло напротив дивана и снова будет думать.
О прощении и мести. О любви и долге. О том, что справедливо, а что — нет. О том, кем она хочет остаться после всего этого.
А пока — тишина. В доме, в сердце, в голове. Тишина, в которой не слышно ответов. Только вопросы, бесконечные вопросы, на которые нет правильных ответов.
Ольга выключила свет и пошла в свою комнату. Завтра будет новый день. И новый выбор. И она ещё не знает, какой.