Тяжелая картонная папка, битком набитая бумагами, грохнулась об кухонный стол, подпрыгнула, сбросив на пол несколько листов с неровными строчками врачебных почерков и печатями поликлиники.
– Квартира Кириллу, а забота — моя головная боль?! – Голос Лиды сорвался на резкий крик. Она стояла, сжав кулаки, глядя на мать, которая медленно жевала бутерброд за кухонным столом. – Вот! Медицинские карты! История болезни! Напоминать надо, когда таблетки пить? Когда к врачу? Когда квартплату платить? А квартира-то — Кириллу! Его жена теперь твоя опора? Иди к ней! К своей опоре!
Галина Эдуардовна вздрогнула, крошки упали с губы. Ее лицо, осунувшееся после второго инсульта, сморщилось, глаза испуганно забегали.
– Лидочка… Ну что ты… – прошамкала она. – Кирилл… Он занят. Работа. Дети у него…
– Занят?! – Лида усмехнулась, подбирая с линолеума выпавшие листки. – У меня двое детей, мама! И работа! И муж! И твои проблемы! Твои лекарства! Твои врачи! А Кирилл? Кирилл занят тем, что въехал в твою трехкомнатную! В его трехкомнатную теперь! И приезжает раз в месяц, как благодетель, с коробкой конфет! «На, мам, поправляйся!» А я тут сутки напролет! Головная боль моя!
Она ткнула пальцем в папку, где среди диагнозов и рецептов лежала копия дарственной. Та самая бумага, подписанная три года назад, когда Галина Эдуардовна была еще бодрее, а Кирилл особенно настойчиво уговаривал: «Мам, это же формальность! Чтобы потом проблем с наследством не было. Мы все равно все поровну поделим! Ты же знаешь, я тебе помогу всегда!». Помог. Подарил сестре невыносимую ношу.
– Он… он звонит… – слабо возразила мать, отодвигая тарелку. Аппетит пропал.
– Звонит! Ура! – Лида истерично рассмеялась. – «Как самочувствие, мам?» И всё! А кто тебя на процедуры возит? Кто бегает по аптекам, когда этих твоих лекарств в округе нет? Кто сидит ночами, если давление скачет? Я! Твоя дочь! А он? Он в своей квартире, в нашей с тобой бывшей квартире, ноги на диване протянул! Несправедливо!
Она резко открыла холодильник, достала бутылку с водой. Руки дрожали. Каждый день – одно и то же. Утро – поднять маму, помочь умыться, накормить кашей, раздать кучу таблеток. Потом работа. Звонки в поликлинику, запись к неврологу, к кардиологу. Вечер – готовка, ужин, снова таблетки, иногда – перестелить мокрую простыню. И вечный счет: лекарства, памперсы для взрослых, продукты. Ее зарплаты хватало впритык. А Кирилл… Кирилл ездил на новом «Лексусе».
– Лида… Не кричи… Голова болит… – простонала Галина Эдуардовна, прижимая ладонь ко лбу. Настоящая головная боль или способ уйти от разговора – Лида уже не различала.
– У меня тоже болит! Каждый день! – Лида присела на стул, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. – Я сломаюсь, мама. Понимаешь? У меня просто не хватит сил. Физически. Морально. Финансово. Квартплата за эту двушку – двенадцать тысяч семьсот сорок! Плюс свет, газ, телефон! Плюс твои лекарства – еще минимум пять! А Кирилл в твоей бывшей трешке, которую ты ему подарила, платит коммуналку? Или это тоже моя забота? Он же наследник! Он же хозяин!
Она снова вскочила, начала метаться по маленькой кухне. Ей нужно было движение, чтобы не разрыдаться. Вспомнился вчерашний звонок брату. Она, сдерживаясь, попросила хотя бы часть денег на новые ортопедические стельки для матери – старые совсем развалились.
– Лид, ну ты же понимаешь, – голос Кирилла в трубке был спокойным, деловым. – Сейчас кризис, проекты заморожены. Сам в долгах как в шелках. А стельки… Ну, может, подешевле какие? Или у тебя старые еще поносить можно? Мама же дома в основном… Ты там как-нибудь, ты же у нас героиня!
Как-нибудь. Героиня. Ее героизм заключался в том, что она продала свою хорошую шубу прошлой зимой, чтобы купить маме качественный противопролежневый матрас. Муж молчал, но напряжение в их отношениях росло, как снежный ком. Дети стали замкнутыми, раздраженными. Вечная усталость. Вечная обида.
– Мама, – Лида остановилась напротив нее, глядя прямо в помутневшие глаза. – Скажи честно. Почему? Почему квартиру – Кириллу? Ты думала, он будет ухаживать? Он будет твоей опорой? Где он, твоя опора? Где?!
Галина Эдуардовна опустила голову. Пальцы ее вязали невидимую нить на коленях. Старый нервный тик.
– Он… он сын… – выдохнула она еле слышно. – Мужчина… Ему надо… Статус… Квартира… Для семьи…
– А мне не надо?! – Лида чуть не задохнулась от возмущения. – Моя семья ютится в съемной конуре! Мы копим на первый взнос лет десять! А Кириллу – готовенькое! И забота – мне! Это справедливо? Это по-человечески? Я – твоя дочь! Или только сиделка бесплатная? Услуга по уходу за больными?
– Не говори так… – слезы навернулись на глаза старушки. – Ты же хорошая… Добрая… Без тебя я…
– Без меня ты сгинешь! – резко оборвала ее Лида. – И Кирилл это прекрасно знает! Он сел мне на шею! И ты ему помогла! Подарила квартиру, а проблемы – мне в подарок! Головная боль на всю оставшуюся жизнь!
Она схватила со стола пачку свежих квитанций – за свет, за телефон. Ярко-оранжевые, как предупреждение.
– Вот! Завтра последний срок! Где взять? У меня нет! Попроси у своего сына! У владельца твоей бывшей квартиры! Попроси денег на коммуналку для мамы, которую он «любит»! Позвони своей «опоре»! Пусть приезжает! Пусть посмотрит, как его мать живет! Как его сестра надрывается!
Лида швырнула квитанции обратно на стол. Они рассыпались веером. Галина Эдуардовна смотрела на них, словно не понимая. Потом медленно потянулась к старому телефону-трубке, лежавшему рядом с салфетницами. Ее руки дрожали сильнее обычного.
– Кирилл… – она набрала номер, который знала наизусть, хотя звонила редко. – Кирилл, это мама…
Лида замерла, прислонившись к дверному косяку. Сердце колотилось где-то в горле. Неужели? Неужели мать осмелится?
– …Да, сынок, всё нормально… – голос Галины Эдуардовны был подобострастным, виноватым. Лида стиснула зубы. – Извини, что беспокою… но тут… коммуналка… Лида говорит, завтра надо… а у нее… напряженка… Может… немного? Хотя бы половину? Пожалуйста, Кириллуша…
Пауза. Лида видела, как лицо матери стало серым. Глаза потухли еще больше.
– …Ах, понятно… – В голосе появилась ледяная нотка. – Конечно, сынок… Неудобно… Прости старуху… Да, да… Как-нибудь… Спасибо… Целую…
Она положила трубку. Не глядя на дочь. Уставилась в стол, где лежали медицинские карты и квитанции. Символы ее беспомощности и чужого благополучия.
– Ну? – спросила Лида, уже зная ответ. Голос ее был тихим и страшным. – Что сказала твоя опора? Приедет с деньгами? Поможет снять мою головную боль?
Галина Эдуардовна медленно покачала головой. Одна слеза скатилась по щеке и упала на пластиковую скатерть.
– Он… Он сейчас не может… Кризис… – прошептала она. – Сказал… Как-нибудь…
Лида ничего не ответила. Она подошла к раковине, открыла кран. Холодная вода хлынула с шумом. Она судорожно умылась, пытаясь смыть и усталость, и гнев, и эту душащую жалость к матери и к себе. Проблемы остались. Квитанции. Карты. Лекарства. Завтра снова к неврологу везти. Завтра снова искать деньги. Завтра снова ее «головная боль». А квартира – Кириллу. Его жена – «опора». А жизнь – Лиде. С ее бесконечной, несправедливой, разрывающей душу заботой.
Она выключила воду. В кухне повисла тяжелая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием матери. Лида обернулась. Галина Эдуардовна сидела, сгорбившись, маленькая и беспомощная, глядя в пустоту тусклыми глазами. Копия дарственной на квартиру сыну виднелась из-под папки с медицинскими картами. Лида вздохнула. Глубоко. Без надежды. Подошла к столу, аккуратно собрала все выпавшие бумаги, сложила их обратно в картонную папку. Та самая папка, что швырялась полчаса назад. Теперь она лежала на столе тяжелым, неоспоримым фактом. Фактом ее жизни. Фактом несправедливости. Фактом материнской любви, обращенной только в одну сторону. Фактом ее собственной запертости в клетке из долга и обиды.
– Пошли мама, – сказала Лида устало, уже без прежнего огня. – Поздно. Завтра рано вставать. Тебе на массаж. И таблетки не забудь. Те, что вечером.
Она помогла матери подняться, поддержала под локоть, повела в тесную комнату, где стояли две кровати – ее и матери. Забота. Ежедневная, ежеминутная. Ее крест. Ее проклятие. Ее жизнь. А квартира – Кириллу.