Зал пах дешёвыми гвоздиками и чем-то кислым — то ли формалином, то ли старым горем. Лиза стояла у гроба, глядя на мать, и не узнавала её. За три дня болезнь съела всё знакомое: впалые щёки, жёлтый оттенок кожи, чужие руки, сложенные на груди. Даже волосы лежали не так — мама всегда зачёсывала их назад, а тут кто-то аккуратно уложил пряди на лоб.
— Лизонька, держись, — тётя Галя похлопала её по плечу и отстранилась. Все отстранялись. Подходили, говорили положенное и уходили к стенке, где шептались и поглядывали в её сторону.
Народу пришло много. Коллеги мамы из больницы, соседи, дальние родственники, которых Лиза видела раз в году на днях рождения. Они стояли кучками, переминались с ноги на ногу, курили в коридоре и возвращались с красными от мороза лицами.
— Такая молодая ещё была, — донеслось откуда-то справа. — Пятьдесят два всего.
— А дочка одна осталась.
— Одна-то одна, а отец же есть.
Лиза вздрогнула и повернула голову. Две женщины в чёрных платках стояли у окна и смотрели в её сторону.
— Какой отец? — перебила их третья, та, что с костылём. — Ты что, Зина, не знаешь?
— Что не знаю?
— Ну как же. Он ей не родной. Валя никому не говорила, но я-то помню, как она в роддом ложилась. Одна была. А этот появился уже после.
У Лизы задрожали колени. Она попыталась сделать шаг к женщинам, но ноги не слушались. Костыль стукнул по полу.
— Тише ты, Надь. Девочка же слышит.
— Да ладно, далеко она. И потом, пора бы и правду узнать.
Лиза развернулась и быстро пошла к выходу. В коридоре было холодно и накурено. Она прислонилась к стене и закрыла глаза. «Не родной». Слова крутились в голове, как осколки битого стекла.
Отец стоял у входа, принимал соболезнования. Высокий, седой, в новом чёрном костюме. Лиза смотрела на него и пыталась найти хоть что-то общее между ними. Нос? Нет, у неё мамин. Глаза? У отца карие, у неё зелёные. Руки? Его широкие, рабочие, её тонкие, как у мамы.
«А вдруг это правда?»
— Лизка, ты куда? — Отец подошёл и положил руку на плечо. — Пора уже.
Она посмотрела на него и не нашла что ответить. Рука была тяжёлой и чужой.
Похороны прошли как в тумане. Морозная земля, гроб на верёвках, венки с лентами. Отец бросил первую горсть земли, потом подал лопату Лизе. Комок грязи упал на крышку гроба с глухим стуком. Мама исчезла окончательно.
На поминки пришли человек двадцать. Сидели за столом, ели салат оливье и говорили хорошие слова. Лиза слушала и кивала, но думала только об одном: «Не родной». Костылиха ушла рано, даже не попрощавшись. Зина тоже. Тётя Галя задержалась до вечера, помогала убирать со стола.
— Ты не переживай особо, — сказала она, завязывая пакет с мусором. — Первое время тяжело, а потом привыкнешь. Я вот после Колиной смерти думала — всё, не выживу. А ничего, живу.
Лиза промолчала. Тётя Галя поцеловала её в лоб и ушла. Отец заперся в своей комнате — пил водку и смотрел телевизор. Лиза слышала, как он переключает каналы.
Она осталась одна в маминой комнате. Здесь ещё пахло её духами — «Красная Москва», дешёвые, но мама их любила. На тумбочке лежали очки для чтения, на стуле висел халат. Будто мама вышла на кухню и сейчас вернётся.
Лиза открыла шкаф. Платья, кофты, старые джинсы. На верхней полке стояла коробка из-под обуви — мама складывала туда документы. Лиза достала её и высыпала содержимое на кровать. Паспорт, медицинские справки, свидетельство о браке, её собственное свидетельство о рождении.
Она взяла своё свидетельство и внимательно прочитала. В графе «отец» стояло знакомое имя. Всё как обычно. Но в глубине коробки лежал конверт без подписи, запечатанный. Лиза повертела его в руках. Бумага пожелтела, края потрёпались.
Вскрыла.
Внутри был ещё один конверт и записка маминым почерком: «Лизе. Прочитать после моей смерти». Рука дрогнула. Лиза развернула записку.
«Лизонька, моя дорогая. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Я долго думала, рассказывать тебе или нет. Решила — пусть сама выбирает. В конверте правда о твоём отце. Настоящая правда. Я любила тебя больше всей жизни. Мама».
Лиза взяла второй конверт. Он был тяжёлым, толстым. Письмо или документы — не понять. Она провела пальцем по краю, готовясь вскрыть, и вдруг остановилась.
«А если правда такая, что лучше не знать?»
Вспомнилась мама. Как читала на ночь сказки, как водила в школу за руку, как учила готовить борщ. «Лиза, лук мелко режь, а то горько будет». Как гордилась, когда Лиза поступила в институт. Как плакала на её свадьбе. Как радовалась, когда развелась. «Не твой он человек, дочка. Найдёшь получше».
А отец? Он тоже водил в школу, когда мама работала в ночную. Учил ездить на велосипеде. Делал уроки по математике. Ругал за двойки и покупал мороженое за пятёрки. На выпускном плакал больше мамы.
«Какая разница, родной или нет? Он же меня растил».
Но руки тряслись, и внутри всё сжималось в комок. Потому что разница была. Огромная. Если он не родной, то кто тогда? Где настоящий отец? Почему мама молчала? И главное — что это меняет? Всё детство, все воспоминания — они теперь другие? Ненастоящие?
Лиза села на кровать и долго смотрела на конверт. Можно вскрыть и узнать. А можно...
Она встала и пошла на кухню. Включила газ на плите, зажгла конфорку. Синий огонёк заплясал в темноте. Лиза вернулась в комнату, взяла конверт и снова пошла на кухню.
Постояла, подумала. Поднесла конверт к огню.
Бумага загорелась сразу. Жёлтое пламя побежало по краям, добралось до середины. Лиза разжала пальцы, и конверт упал в раковину. Огонь съел его за несколько секунд. Остался только пепел и запах гари.
Она открыла кран, смыла пепел в слив. Потом долго стояла и смотрела в пустую раковину.
«Всё. Теперь никто не узнает».
Но облегчения не было. Наоборот, стало ещё тяжелее. Как будто она предала маму, которая хотела рассказать правду. Как будто предала себя, которая имела право знать. И отца — настоящего или ненастоящего — тоже предала.
Из комнаты послышался храп. Отец напился и заснул перед телевизором. Завтра он проснётся с головной болью, выпьет рассол, пойдёт на работу. Будет звонить, спрашивать, как дела, приглашать на ужин по воскресеньям. Как обычно.
А она будет отвечать, приходить, есть его котлеты и думать: «Родной ты мне или нет?» И никогда не узнает ответа.
Лиза выключила газ и вернулась в мамину комнату. Собрала документы в коробку, поставила на место. Записку мамы тоже сожгла — на всякий случай.
Села на кровать и обняла мамин халат. Он всё ещё пах «Красной Москвой» и чем-то домашним, тёплым. Лиза закрыла глаза и попыталась вспомнить маму живой, смеющейся, настоящей. Не получалось — в голове крутилась только фраза: «Он ей не родной».
«Может, это и к лучшему, — подумала она. — Некоторые тайны должны умирать вместе с людьми».
За окном падал снег. Крупные хлопья садились на стекло и таяли. Завтра будет новый день, потом ещё один, потом ещё. Жизнь пойдёт дальше — с тайной, которую она забрала с собой с похорон. Не выиграла, не проиграла. Просто выбрала не знать.
И, может быть, это был правильный выбор. А может, нет. Теперь уже никогда не узнаешь.