Мороз сковал землю так, что лопаты звенели о неё, как о железо. Рабочие копали могилу с утра, ругались матом и грели руки над костром из старых досок. Мать стояла у края и смотрела на чёрную яму. Глаза сухие, губы поджаты. Как будто высчитывала что-то в уме.
— Мам, пойдём в машину, — тихо сказала Лена, старшая. — Холодно же.
— Подожди, — мать не повернулась. — Пусть доделают.
Лена отошла к остальным. Они стояли кучкой у чёрных «Жигулей» — она, Катя и тётя Зина с мужем. Все в тёмных пальто, все с одинаково пустыми лицами. Как будто на службу пришли, а не хоронить сына и брата.
Катя курила, хотя обычно не курила. Затягивалась жадно, до самого фильтра.
— Надо было взять водки, — сказал дядя Валера. — Для поминок.
— Зачем? — спросила Лена. — Кого поминать-то будем?
Никто не ответил. Потому что все знали — поминать особо нечего.
Серёга умер во вторник, от передозировки. Нашли в подвале на Ленинградском проспекте, среди шприцов и пустых бутылок. Участковый сказал — мучился недолго. Сказал это так, будто хотел утешить. Мать кивнула и расписалась в бумагах. Дома села на кухне и выпила чай. Обычный чай, без сахара.
— Наконец-то, — сказала она тогда в пустоту. И сразу испугалась собственных слов.
Теперь гроб несли четверо мужчин — дядя Валера, два соседа и какой-то парень, которого никто не знал. Серёга лежал в дешёвом костюме, купленном в «Спортмастере». Лицо жёлтое, ввалившееся. На тридцать пять лет выглядел на все пятьдесят.
— Красивый был мальчишка, — прошептала тётя Зина. — Помните, как на гитаре играл?
Лена помнила. Серёга и правда играл — лет в шестнадцать, ещё до армии. Сидел на кухне вечерами, пел «Кино» и «ДДТ». Мать тогда ещё улыбалась, слушая. Говорила соседкам: «Талантливый у меня сынок».
Потом была армия. Вернулся другим — злым, пустым. Сначала просто пил. Потом начались драки, долги, проблемы. Первый раз сел в двадцать два. Мать плакала тогда, носила передачи, писала письма. Верила, что исправится.
Не исправился.
За пятнадцать лет он успел отсидеть три срока, украсть у матери все сбережения, разбить Лене нос и угрожать Кате ножом. В последние годы домой не приходил — знал, что не пустят. Звонил иногда, просил денег. Мать клала трубку, не дослушав.
— Может, помочь ему ещё раз? — спрашивала тогда Катя.
— Чем? — отвечала мать. — Любовью? Так она закончилась.
Теперь гроб опускали в яму. Верёвки скрипели, священник бормотал молитву. Никто не крестился — в семье давно не верили ни во что. Священника наняли для приличия, чтобы соседи не говорили.
Первая горсть земли упала на крышку гроба с глухим стуком. Потом вторая. Лена взяла лопату, зачерпнула мёрзлых комьев. Бросила. Покрупнее кусок попал в лицо покойнику — звук был мягкий, неприятный.
— Всё, хватит, — сказала мать. — Пусть рабочие заканчивают.
Домой ехали молча. В автобусе было душно и пахло мокрой одеждой. Мать смотрела в окно, Лена листала телефон, Катя грызла ноготь на большом пальце — детская привычка, от которой так и не избавилась.
На остановке у дома встретили Надежду Петровну из соседней квартиры.
— Ну что, похоронили? — спросила она участливо.
— Похоронили, — коротко ответила мать.
— А плакали-то?
Все трое посмотрели на неё. Надежда Петровна смутилась.
— Ну, это я так... из вежливости спросила.
— Не плакали, — сказала Катя. — А должны были?
Дома накрыли стол — мать достала из холодильника остатки оливье, Лена купила хлеб и колбасу. Сели втроём, налили по рюмке водки. Чокнулись неуверенно.
— За упокой души... — начала мать и осеклась. — За Серёгу, короче.
Выпили. Мать поморщилась — не любила водку. Лена закусила хлебом, Катя не стала закусывать вообще.
— Странно как-то, — сказала Катя. — Брат умер, а мы сидим, как будто ничего не случилось.
— А что случилось-то? — мать нарезала колбасу тонкими ломтиками. — Он для нас давно умер. Вот теперь и официально.
— Мам, не говори так.
— А как говорить? Правду? Так правда всегда больно режет.
Лена встала, подошла к окну. Во дворе играли дети — лепили снеговика, смеялись. Их родители стояли рядом, следили, чтобы не замёрзли. Обычная жизнь. Тёплая, живая.
— Помните, как он Катьку учил на велике ездить? — вдруг сказала Лена.
Катя подняла голову. Да, помнила. Ей было лет семь, Серёге — семнадцать. Он бегал за велосипедом по двору, держал за седло и кричал: «Не бойся, я рядом!» А когда она, наконец, поехала сама, он так радовался, будто сам научился летать.
— Или как торт на мой день рождения испёк, — добавила Катя тише. — Помните? Совсем кривой получился, но вкусный.
Мать отложила нож. Тоже вспомнила. Серёга тогда полдня на кухне возился, всё тесто измазал, но не сдался. Катьке было двенадцать, она расстроилась, что родители забыли про день рождения — отец ещё был жив тогда, но пил. А Серёга помнил. Встал в пять утра, пошёл в магазин, купил всё сам.
— Когда он успел испортиться? — спросила Катя. — Ведь был же нормальным...
— Люди не портятся, — сказала мать. — Люди ломаются. А сломанного не починишь.
Они сидели и молчали. За окном темнело — зимой рано темнеет. В соседней квартире включили телевизор, заиграла музыка из какого-то сериала. Жизнь продолжалась, как будто ничего не изменилось.
А ведь и правда — ничего не изменилось. Серёги не было дома уже три года. Не звонил больше года. Для семьи он давно превратился в болезненную память, в стыд, который прячут от соседей. В имя, которое не произносят вслух.
— Может быть, мы могли что-то сделать по-другому? — спросила Лена. — В самом начале?
— Могли, — коротко ответила мать. — Но не сделали. А теперь поздно себя казнить.
Катя налила себе ещё водки. Выпила залпом, поставила рюмку на стол.
— Знаете что самое страшное? — сказала она. — Что мне даже не жалко его. Совсем. Только стыдно, что не жалко.
— Жалость тоже кончается, — сказала мать. — Как деньги в кошельке. Потратишь всю — и всё.
— А любовь?
Мать посмотрела на младшую дочь долгим взглядом.
— А любовь... — она помолчала. — Любовь остаётся. Но она устаёт. Так устаёт, что превращается в камень. Твёрдый, холодный. И уже не болит.
Лена села обратно за стол. Взяла кусок хлеба, но есть не стала.
— В детстве я думала, что семья — это навсегда, — сказала она. — Что брат будет защищать, помогать. Что мы будем дружить всю жизнь.
— В детстве мы много чего думаем, — ответила мать. — А потом жизнь нас учит.
— Чему учит?
— Тому, что не все заслуживают спасения. И не все хотят быть спасёнными.
За стеной заплакал ребёнок — наверное, соседский малыш. Мать встала, начала убирать со стола. Движения у неё были чёткие, привычные. Как будто она убирала не после поминок, а после обычного ужина.
— Мне на работу завтра, — сказала Лена. — Отгул не дали.
— И правильно, — мать поставила тарелки в раковину. — Жизнь продолжается.
Катя встала, подошла к матери, обняла за плечи.
— Мам, а может, мы просто слишком устали его любить?
Мать застыла над раковиной. Вода лилась тонкой струйкой, на тарелках блестели капли жира.
— Может быть, — сказала она очень тихо. — Может быть, так и есть.
Никто не ответил. Потому что это звучало слишком правдиво.
Вечером каждая разошлась к себе. Лена легла спать рано — завтра работа, нужно встать в семь. Катя села за компьютер, включила фильм. Мать осталась на кухне, заварила себе чай.
Сидела и смотрела в окно, где падал снег. Крупными хлопьями, медленно. На подоконнике лежала старая фотография — Серёга лет в десять, улыбается, показывает выбитый зуб. Мать взяла фотографию, долго смотрела.
Потом убрала в ящик стола, к остальным. Выпила чай. Помыла чашку. Легла спать.
Снег всё падал. Тихо, неслышно. Засыпал следы на кладбище, засыпал свежую могилу. Засыпал город, где жили люди, которые любили, уставали любить и учились жить с этой усталостью.
А где-то в подвале на Ленинградском проспекте ещё остались шприцы и пустые бутылки. Остались, как память о том, что не все истории заканчиваются слезами. Иногда они заканчиваются просто тишиной.
И это тоже правда. Горькая, но правда.