Маша обижалась на мать за то, что та всегда была холодной и отстраненной по отношению к ней. Она помнила, как в детстве просила внимания, а в ответ слышала «не сейчас», «потом», «мне некогда», «у меня работа», «отстань» и прочие фразы. Маша как-то решилась высказаться по этому поводу, но в ответ услышала…
— Нормально у тебя было детство. Одетая, сытая, в школу ходила, точно не хуже других. Чего тебе еще надо было? Я, между прочим, растила тебя одна. Работала много.
Маша слушала и чувствовала вину. Получалось, что она неблагодарная, что обижается на то, за что должна была бы благодарить. Тогда она промолчала. Села на край стула, сжала пальцы так, что побелели костяшки, и не стала спорить. Однако даже сейчас, спустя годы, эта обида никуда не исчезла. И мамины доводы про нехватку времени казались лишь отговоркой.
Воспоминания к Маше приходили обрывками: узкая кухня с облезлыми обоями, шум швейной машинки по вечерам. Мама возвращалась поздно, выжатая, будто из нее вынули жизнь, с сумками, в которых лежал хлеб, крупа и какая-то редкая радость вроде куриных окорочков. Она раздевалась, заваривала себе чай, а потом принималась считать деньги. Вечно сетовала на то, что не хватает ни на продукты, ни на сапоги для Маши, на ни одежду, ни на что… Бумажные деньги шуршали в ее сухих пальцах, мелочь звякала на столе, и мама тихо прикидывала вслух: «За квартплату столько , за свет столько, хлеб, молоко... Остаток считай никакой…» Иногда мама злилась, бросала карандаш, которым вела записи в старой тетрадке, и говорила в никуда:
— Как жить-то, а?
Маша тянула ее за рукав, показывала рисунок или новую куклу из бумаги, которую старательно рисовала, а потом вырезала. Мама только говорила устало:
— Потом, Маш. Подожди чуть-чуть.
Но «потом» не наступало. У мамы были очередные смены и подработки. В выходные же дни мать занималась домом. Мыла полы, стирала одежду, делала заготовки, и шила. Шила мама много, таким образом подрабатывая на жизнь. И это здорово помогало сводить концы с концами. Время от времени мама останавливала работу и смотрела на Машу с легкой грустью. Возможно, ей хотелось дать дочери больше, но сил не хватало. Маша сидела рядом, наблюдая за мамой и злилась на весь мир, что они живут так, как живут. Маша хотела кричать, требовать внимания, просить о помощи, но страх и вина сковывали ее голос. Не раз Маша плакала из-за того, что все так не справедливо. Что одни живут и у них все есть, а другим приходится считать мелочь.
Отец Маши умер, когда она была еще совсем маленькой. Мама с ним не была расписана. Уж причин Маша не знала. И, конечно же, не понимала, что мама в одиночку тянула этот груз потери любимого человека, заботу о малыше, работу, дом без права на передышку, без возможности опереться на чью-то поддержку. И именно эта необходимость выживать оставляла мало места для того, чтобы просто быть рядом с дочерью, слушать, обнимать, разделять детские радости и горести. В памяти Маши часто всплывали обрывки тех лет, когда мама приходила домой поздно, уставшая и едва держащаяся на ногах, как ее руки дрожали, а глаза были полны тревоги и усталости. Тогда она еще не знала, что это все отложится в сердце и станет тихой, но глубокой раной.
Сейчас Маша была в ссоре с мамой. Маша попросила помочь посидеть с Ильей, своим маленьким сыном, а мать ответила, что устала и не может.
— Ну почему ты всегда отказываешь? — выдохнула Маша, не скрывая раздражения.
— Я просто устала, — спокойно ответила мать. — Не могу больше, Маш. Потом, может в следующие выходные?
Слова повисли в воздухе, и вдруг что-то внутри Маши сжалось. Она вспомнила все те годы, когда слышала похожие отговорки.
— Ты всегда устала, — голос Маши стал громче. — Когда я была маленькой, когда мне нужна была ты…
— Хватит, — прервала мать, отводя взгляд. — Я делала все, что могла.
— Но этого не было достаточно! — выкрикнула Маша, чувствуя, как обида нарастает, обжигая изнутри. — Теперь тебе нет дела и до внука.
Они стояли друг напротив друга, словно на разных берегах, каждая со своей болью, правдой и желанием быть услышанной. Мать вздрогнула от последних слов, будто Маша ударила ее чем-то тяжелым и невидимым. Губы ее дрогнули.
— Ты не понимаешь, — произнесла она, стараясь держать голос ровным. — Я действительно устала. И дела еще…
—Я росла рядом с человеком, который всегда где-то там… в делах, в усталости, в заботах. И даже сейчас ты не можешь выполнить простую просьбу. Может тебе и до внука дела никакого нет, как когда-то до меня. — Перебила мать Маша.
— Я думала о тебе каждую минуту. Я ради тебя все это тянула на себе. Все. Брала подработки, занималась...
— Ради меня? — Маша горько усмехнулась. — Ради меня? Тогда почему я всегда чувствовала себя не любимой? Может тебе просто удобно было много работать? А я была лишней?
Мать закрыла глаза.
— Если бы я столько не работала, мы бы не выжили. Ты сама это прекрасно понимаешь. У тебя не было бы не нарядов, на столе не лежали бы фрукты... А так у тебя было все.
Маша не ответила. У нее не было самого главного... Она молча обулась и ушла, оставив мать одну. Елена Семеновна долго еще сидела и думала об этом разговоре. Слова Маши звенели в голове: «Лишней»… «Удобно»…
Она закрыла лицо руками. Сначала ей хотелось оправдаться, доказать дочери, что все было не так, как она думает. Что каждый рубль, каждая лишняя смена были ради нее. Ради ее сапог, тетрадей, школы, ради того, чтобы она никогда не чувствовала голод, холод и стыд. Но чем дольше она сидела, тем яснее понимала, что теперь оправдываться не перед кем. Все уже прожито. Все, что надо было давно сказать, не сказано. Маша выросла быстро, а она даже не заметила… Когда-то она мечтала, что в старости у нее будет много времени радоваться каждому дню, заниматься любимыми делами. Но радость так и не пришла. Она вдруг подумала, сколько лет прошло с тех пор, как она в последний раз смеялась до слез. Когда просто сидела с подругами, болтала ни о чем. Когда позволяла себе ничего не делать. Все время было «потом». Потом поедем на море. Потом начну читать книги. Потом будет время для себя, для жизни, для дочери.
— А потом прошло тридцать лет.
В голове вновь всплыли Машины слова: «Может, тебе просто удобно было много работать». Елена Семеновна стиснула зубы, стараясь отогнать горечь. Удобно? Да ей каждое утро не хотелось вставать. Остаться с дочерью. Но выбора не было. Она работала, как вол, чтобы хватало на еду, одежду, учебники. Шила по ночам, засыпая прямо над тканью. Удобно… Интересно, знала ли Маша, как это считать копейки на проезд и хлеб? Как откладывать на наряды, чтобы у дочери не хуже, чем у дригих все было. Как прятать усталость за улыбкой, чтобы у ребенка не было лишних вопросов? Однако вопросы все же были… Как оказалось. Она помнила обиженный злой взгляд Маши. Перед глазами вдруг всплыло и другое лицо. Маленькое, с тонкими косичками, завязанными цветными резинками. Маша сидела на стуле, болтала ногами и что-то говорила про поделку. Елена тогда торопилась, боялась опоздать на автобус и спешила развесить белье.
— Мам, посмотри! — настойчиво звала ее Маша.
— Потом, Маш. Потом, — отвечала Лена на бегу.
И вот это "потом" сейчас отозвалось в памяти эхом, неприятным и липким. Тогда казалось, что "оно" обязательно наступит. Но будни проходили за работой, а выходные за шитьем, стиркой или очередной подработкой. Елена быстро отряхнулась от воспоминаний. Но в памяти всплыл запах теста и яблок. Яблоками угостили соседи. Они с Машей тогда решили испечь шарлотку. Маша больше мешала, чем помогала. Мука была по всему столу, на полу, даже на шторах. Дочка смеялась, а Елена злилась и торопилась, потому что нужно было еще сходить на рынок за продуктами, а потом к клиентке снять мерки.
— Мам, смотри, правильно я все делаю?
— Молодец, а теперь иди в комнату, не мешай. От тебя много грязи.— Кивнула она.
Елена думала, как бы не опоздать и жалела вообще, что затеяла печь пирог. Маша замолчала, села на табуретку и стала ковырять муку пальцем, будто что-то поняла. Сейчас почему-то было стыдно и за это.
Вспомнилась Лене и зима, поздний вечер. Они шли по темной улице. Елена тащила две тяжелые сумки, пальцы уже онемели от холода и тяжести. Маша семенила рядом и рассказывала что-то взахлеб про школу, про подружку, про то, как на уроке они лепили снеговика из пластилина. Елена не слушала дочь Радовалось, что клиентка ей щедро заплатила и думала о новом заказе и о платежах. Просчитывала мысленно траты.
— Мам, а знаешь, что я загадаю на Новый год? — Голос Маши прозвенел громко, отвлек Елену от размышлений.
— Тише, Маш. Дай до дома дойти. Потом расскажешь, — с раздражением ответила она. Дочь замолчала и продолжила тихо идти рядом. Елена не видела, но Маша плакала. Дома Елена так и не спросила, что Маша хочет загадать на Новый год. Это маленькое упущение почему-то сейчас ощущалось тяжелым грузом. Она вспомнила и другие моменты. Невысказанные слова, промахи, когда была рядом телом, но не сердцем. Когда жизнь требовала выживания, и на нежность не оставалось ни сил, ни времени.
«Я не недолюбила тебя… — прошептала она сама себе». Недолюбила она и эту жизнь. Не разглядела радости в утреннем свете в щели между шторами, не замедлилась под первым дождем весны, не подняла головы, чтобы рассмотреть облака, когда дочь говорила сегодня они очень похожи на барашков. Все откладывала на потом. Радость, отдых, разговоры. Радость, наверное, была вон в том яблоке, что грызла ее дочь, пока она считала деньги. Или в муке рассыпанной везде. В смехе дочери, который она прерывала словами: «Потише, мне работать. Важный заказ». Теперь смех давно исчез из этой квартиры. Яблоки больше некому есть… А стоило всего-то найти пару мгновений на объятия, найти пару минут на то, чтобы рассмотреть рисунки, поделки и сказать как красиво. На то, чтобы послушать строчки стихов, и сказать: “Я горжусь тобой”. Найти секунду, чтобы поднять голову и посмотреть на облака, что похожи на барашков. Но почему-то всегда находились дела поважнее. А важное было другое. Обнять, услышать заметить, уделить время.
Впервые за долгое время ей захотелось, чтобы было иначе. Она закрыла глаза, пытаясь унять тревогу, которая постепенно разрасталась внутри. Воспоминания накатывали волнами, каждое словно удар, оставляющий после себя болезненный след. Елена знала, что исправить прошлое невозможно. В глубине души промелькнуло желание сделать хоть что-то сейчас. Не ради благодарности, не ради оправдания, а просто ради того, чтобы больше не упускать моменты, которые еще есть.
Елена взяла в руки телефон и позвонила дочери. Гудки тянулись бесконечно. Сердце колотилось.
— Алло… — голос Маши прозвучал как-то настороженно. До звонка матери она сидела и думала о ссоре. Понимала, что маме было тяжело раньше и жалела, что затеяла ссору.
— Маш… — Елена сглотнула,— Если тебе нужна помощь с малышом… я могу прийти. Все отложу. Я действительно мало вижу внука.
— Спасибо, мама… —ответила Маша.— Мне… мне действительно нужна помощь. Ты не представляешь, как сложно одной справляться.
— Я представляю, — тихо сказала Елена. — Поэтому и звоню. Не нужно тебе самой тащить все на себе. Я рядом.
— Спасибо, мама… — ответила Маша, голос слегка дрогнул. — Знаешь, если ты не против, может, придешь сегодня? Просто поговорить…
— Конечно, — ответила Елена. — Я уже собираюсь. Буду через час.
— Спасибо… — чуть тише сказала Маша. — Жду тебя.
Елене было неудобно идти сегодня к дочери. Она собиралась подшить брюки одной клиентки. Еще ей надо было дойти до магазина за продуктами. Однако впервые за долгие годы она отложила свои дела. Все, что казалось важным раньше, внезапно сейчас потеряло значение. Ведь впервые за много лет она почувствовала, что есть вещи важнее работы и домашних забот, вещи, которые нельзя отложить на потом, потому что они уходят безвозвратно.