Преподаватель медицинского ВУЗа должен начинать свое утро с крепкого ароматного кофе. Только не я. Мое утро начинается с пенного.
Нет, я не алкоголик. Просто это давно стало обычной частью моей жизни. Крайне редко я пропускаю занятия со студентами из-за того, что не могу встать с постели. Всего раз в месяц или даже реже, быть может.
Утро — худшая часть дня. Я иду к холодильнику, достаю оттуда алюминиевую банку, осушаю ее одним глотком. Вторую пью медленнее. Теперь есть силы пойти в ванную. Смотрю на свое отражение. Я красавчик. Все еще красавчик, мамины гены. Хотя я понимаю — сам ведь когда-то закончил медицинский, — что скоро эта красота уйдет, растворится во времени и крепости напитков. Об этом я подумаю потом. Не сегодня.
***
Мать его много лет была ректором этого ВУЗа. Его все звали «золотой мальчик»: точная ее копия, большеглазый, большеротый, только линия скул совсем другая, мужественная. Он мог бы стать ведущим на телевидении или моделью, но мама настаивала на продолжении врачебной династии. Он не возражал. Он не любил и не умел это делать. Медицина давалась ему непросто, но он и не пытался штурмовать особо сложные области знаний. Здесь почитал, там списал. Где не вышло — мать договорилась.
Он вообще привык считать жизнь чем-то не слишком сложным и удивлялся, когда однокурсники стонали над атласами по анатомии и учебником по гистологии: зачем вы это учите? Неужто в работе врача пригодится, когда будете выписывать бабкам таблетки от давления? Однокурсники смотрели на него как на инопланетянина. Кроме разве что компании таких же, как он, профессорских деток. Они закрывали учебники и шли гулять до утра. Было весело. Медицина — это не сложно. Получишь диплом — будешь доктором. И жизненный путь определен на десятилетия вперед. Теплое место обеспечат родители.
Доктором он так и не стал. В интернатуре заведующая отделением сказала, что ляжет костьми и не даст ему быть врачом. Мать тогда взъерепенилась, начала поднимать свои связи. А он сказал тихо, что и сам не хочет быть врачом. И такое облегчение у него было на лице, что мать отступила. Остановила запущенный было процесс уничтожения той заведки, которая слишком много о себе возомнила.
В общем, он работал в том же ВУЗе, ректором которого была его мать. Преподавал третьекурсникам фармакологию. Талантом учителя не обладал, как и желанием объяснять. Или хотя бы терпением, чтобы дождаться, пока глупые студиозусы сами все выучат и сдадут.
А все-таки его любили. Было у него какое-то мрачное обаяние, роковая безалаберность. За ней его бесталанность не так бросалась в глаза. Студенткам он нравился. Крутил с ними романы. Ничего серьезного. Но эти интрижки создавали вокруг него ореол таинственности и магнетизма, на который летели все новые бабочки в белых халатиках.
***
В то утро он сразу понял: на работу не пойдет. Плохо ему совсем. Болела голова, перед глазами стоял туман. Протопал на кухню. Сотворил обычный ритуал с распитием двух алюминиевых банок. Поставил кофе. Пошел в ванную.
В зеркале обнаружил помятого, опухшего мужика. Причем один глаз отчего-то опух больше другого. И тут он понял: это не голова болит. Это болит где-то внутри, в глазу как будто. На лице были ссадины, под правой бровью синяк. Что было вчера вечером? Он помнил только, что пошел в бар. Было весело. Потом воспоминания обрывались. Такое с ним тоже иногда случалось и сильно пугало. Он хорошо запомнил, как в студенчестве преподаватель по патофизиологии говорил: «После веселого вечера наутро вы сливаете клетки своего мозга в унитаз. Поэтому у вас так болит голова.» Он не понимал, как нейроны оказываются в крови и потом в моче — гематоэнцефалический барьер для вас какая-то шутка, док? — но образ был до того ярким, что он запомнил его. И помнит до сих пор.
Закрыл левый глаз. И тут ему стало страшно. Правый глаз ничего не видел. Молочно-белый туман стоял в этом глазу. И размытое очертание лица в зеркале — ни черточки не разобрать.
Да, на работу он сегодня не пойдет.
Набрал мать. Сообщил коротко, что у него, наверное, инсульт. Мать испугалась, сказала, чтоб не вздумал сам сесть за руль. Пока он вызовет скорую, она договорится с неврологией областной больницы. Если все быстро и четко сделать, тромболизис, тромбэкстрацию, все будет хорошо — так она себя мысленно утешила. Хотя это не утешило, не могло утешить.
Он ведь страшно пил, ее сын. Все отводили глаза, когда кто-то о нем упоминал. Все все понимали: ректорский сынок, неудачный птенец. Она упрямо расправила плечи. Пусть все к черту идут со своими сплетнями. Нет ее вины в том, что мальчишка пошел по кривой дорожке еще в студенчестве. Не время копаться в прошлом, нужно срочно решать насущные проблемы.
У нее и мысли не возникло, что это не инсульт.
А потому она как данность рассказала заведующей про потерю зрения на один глаз, скороговоркой выдав свою фамилию и то, что накануне пациент крепко выпивал.
Потом только, положив трубку, почувствовала, что занозой сидит в памяти фамилия врача, с которой она говорила. И вот ожгло секундной болью обиды: да это же та самая, которая врачебную карьеру ее сыну загубила. Да он и сам не хотел. А все-таки — загубила. Не в том месте не в то время оказалась. Сбила мальчика с пути.
Хорошо, что тогда она не стала с ней открыто воевать. Теперь вот нужна ее помощь, теперь она заведует региональным сосудистым центром, а не той затрапезной неврологией, где бабки одни лежат со своими хондрозами…
Врачу приемного отделения было приказано принять важного пациента, сделать ему побыстрее РКТ головы и вообще сильно не отсвечивать со своими рекомендациями. Если там и правда инсульт, его небось в Израиль какой-нибудь переправят. Или в Германию. Лечиться в родной областной больнице таким людям не по статусу.
И все бы ничего, да только высокопоставленный пациент был явно мужик после длительного запоя. Симпатичный когда-то даже, наверное. И даже это бы ладно, но над правой бровью у него гематома, а на лбу — ссадина. Глаз заплыл. Небось головушкой-то приложился по пьяной лавочке. Черепно-мозговая травма там, а не инсульт.
Но о своих соображениях врач приемника до поры говорить не стала. Вот позвонит доктор, который сегодня дежурит в РКТ — все сразу по полкам разложит.
На РКТ головы инсульта не было.
Не было и черепно-мозговой травмы.
Врач позвонил через час:
«Интраокулярное смещение хрусталика. Он просто оторвался и уплыл к глазному дну. Открой фотографию, посмотри. Как будто куклу ударили головой и выломали ей глазик. Там травма была, сто проц. Но мы никогда не узнаем ее механизм, потому что пациент был пьян и ничего не помнит.»
Никакой неврологии, никакого инсульта. Травма если и была, то неопасное сотрясение головного мозга — его не обнаружить ни на МРТ, ни на РКТ, есть только рассеянная неврологическая симптоматика, которая проходит за неделю-две. Впрочем, тут все маскировалось симптомами алкогольной абстиненции и сам черт не разберет, что именно произошло и какой тут точный диагноз, если уж суммировать все его болезни. За исключением этого поломанного хрусталика, который будут чинить, разумеется, офтальмологи.
Удивительное дело: обошлось как-то без клиники Ихилов и всемирно известной больницы Шарите. Тут помогла та самая вредная заведующая.
Она помнила симпатичного мальчика, который совсем не хотел быть врачом. Неглупый в общем-то парень. И невролога из него вполне можно было вырастить. Она, заведующая, стала бы хорошей наставницей для будущего специалиста. Но ей было бесконечно жаль видеть, как он не испытывает ни капли интереса к этой профессии. И его можно было бы пробудить, этот интерес. Вот только непреодолимым препятствием стояло давление маменьки-ректора, которая в своем воображении видела врача с регалиями. А мальчишке это претило. И только из сочувствия заведующая сказала, что врачом ему не быть. За что он был ей благодарен.
Заведующая договорилась с офтальмологами.
Пациента перевезли из одного отделения в другое в пределах все той же областной больницы, починили-таки ему хрусталик.
Зрение вернулось.
Зависимость от психоактивного вещества, которое беспроблемно продается во всех магазинах города и страны лицам старше 18 лет, правда, никуда не делась. Но тут все не так просто: это только со стороны выглядит, что «мальчик пошел не по той дорожке».
Ведь каждый наш выбор и каждая тропинка, по которой мы будто бы бездумно идем, подчиняясь общему броуновскому движению окружения — это всегда результат наших внутренних психологических процессов. Зависимость не случайна.
История отношений с мамой мало у кого бывает простой и понятной, лишенной подводных камней. И молодому мужчине бы стоило разобраться во всем этом с помощью психотерапевта. А там, глядишь, и нелюбимая работа закончилась бы. А вместе с ней — и столь нелюбимые им утра…