Я всегда любил солнце. Для меня, городского жителя, выросшего в серой панели на окраине мегаполиса, оно было синонимом жизни, свободы, чего-то настоящего. Я работал фотографом, и лучшие мои снимки были пропитаны им: золотые блики на воде, пыльные лучи в старых подъездах, рыжие веснушки на лице любимой женщины. Поэтому, когда я скопил денег и купил старенькую дачу в часе езды от города, главным критерием было именно оно — солнце.
Место было идеальным. Крохотный, вросший в землю домик на краю деревни, а за ним — бескрайнее, до самого горизонта, поле подсолнухов. В июле оно превращалось в неистовое, полыхающее море золота. Я собирался провести здесь все лето, снимать, дышать, жить.
Проклятие я нашел на второй день. Гуляя по полю, пьяный от жары и медового запаха, я наткнулся на странную проплешину. В самом центре подсолнечного океана, где растения должны были стоять плотной стеной, была небольшая, идеально круглая поляна. А в ее центре лежал он. Плоский, черный, словно выжженный камень, не похожий на местные валуны. Он был гладкий, теплый от солнца, и покрыт едва заметной вязью символов, стертых временем.
Меня, как художника, это место заворожило. Контраст черного камня и буйства желтого вокруг был невероятным. Движимый творческим порывом, я расчистил камень от редких сорняков, лег на него спиной, чтобы сделать несколько кадров снизу вверх — подсолнухи на фоне бездонного синего неба. Камень был горячим, он буквально обжигал кожу сквозь тонкую майку. Я лежал так, наверное, с полчаса, впитывая в себя жар камня и ярость полуденного солнца, не подозревая, что нарушаю древний, неписаный закон. Я не знал, что это не просто камень. Это был Полуденный Алтарь, место, где предки задабривали Ярое Солнце, оставляя подношения, чтобы его созидательная сила не обернулась силой губительной. Я не принес даров. Я взял его жар себе.
Первый звонок прозвенел на следующий день. Я чинил крыльцо, и левое предплечье, подставленное солнцу, вдруг нестерпимо зачесалось. Кожа покраснела, а потом на глазах начала вспухать, будто меня ужалил целый рой пчел. Опухоль была плотной, горячей и совершенно безболезненной. Я испугался, зашел в дом, и к вечеру, когда солнце село, она так же внезапно опала, оставив после себя лишь участок неестественно гладкой, обновленной кожи. Странная аллергия, решил я.
Через день я пошел к колодцу за водой. Был полдень. Я пробыл на солнце не больше пяти минут. Но этого хватило. Я почувствовал, как начинают гореть и пухнуть кисти рук. Пальцы превращались в толстые, неповоротливые сардельки. Потом давление пошло вверх по рукам, перекинулось на лицо. Щеки раздуло, нос утонул в распухшей плоти, глаза превратились в узкие щелочки. Это была уже не аллергия. Это было нечто иное, чудовищное. Я ощущал, как моя кожа натягивается, как будто изнутри ее надували невидимым насосом. Паника, холодная и липкая, сдавила горло. Я ворвался в дом, запер дверь и бросился к зеркалу. Из засиженного мухами трюмо на меня смотрел монстр, бесформенное существо с заплывшими чертами моего лица.
Я забился в самый темный угол, в чулан под лестницей, и просидел там до заката, дрожа от ужаса. И когда последний луч солнца погас за горизонтом, случилось самое страшное. Мое раздувшееся тело не просто сдулось. Произошел тихий, но отвратительно влажный хлопок. Серия хлопков. Будто лопались большие пузыри в вязкой жидкости. На стены и пол брызнула прозрачная, без запаха, чуть теплая слизь. Кожа на руках и лице опала, оставив после себя багровые, саднящие пятна, будто после ожога. Я понял. Это цикл. День надувает, ночь — лопает.
Моя жизнь превратилась в ад. Дача, моя мечта о свободе, стала моей тюрьмой. Я, солнцепоклонник, стал узником тьмы. Днем я сидел в погребе или в заколоченном чулане, слушая, как снаружи поет свою летнюю песню мир, который я потерял. Я слышал жужжание пчел, смех детей, доносившийся с реки, и ненавидел все это. Ночью, бледный и исхудавший, я выползал наружу, как призрак, чтобы подышать воздухом и принести воды. Мое тело было картой боли, покрытой вечно обновляющимися шрамами.
Я пытался бороться. Я выходил на улицу в плотной одежде, в шляпе, в перчатках. Но солнце было коварнее. Случайный луч, пробившийся сквозь щель в ставнях, заставлял пузыриться кожу под одеждой. Небольшой участок на щиколотке, куда попал солнечный зайчик, раздувался до размеров футбольного мяча, грозя сломать кость. Я понял, что обречен.
Однажды ночью я, доведенный до отчаяния, побрел к тому камню. Он был холодным и мертвым под луной. Я кричал на него, бил кулаками по его гладкой поверхности, пока не разбил костяшки в кровь. В соседней избе зажегся свет, и на крыльцо вышла сгорбленная старуха, баба Нюра, местная затворница. Она долго смотрела на меня, на мои ночные бдения, а потом подошла.
— На Полуденник лазил, дурень? — спросила она беззлобно, своим скрипучим голосом. — Ярое Солнце в себя пустил?
И она рассказала мне. Про камень. Про древний договор. Про то, что я не болен, а проклят. Что я стал сосудом для необузданной жизненной силы солнца, для его ярости. Для него нет разницы между ростом подсолнуха и ростом человеческой плоти. Оно просто дает жизнь. А то, что эта жизнь уродлива и несовместима с моей, его не волнует.
— И что делать? — прошептал я, цепляясь за последнюю надежду.
— Ничего, — покачала головой старуха. — Ты теперь Тесто-человек. Днем расти, ночью лопаться. Таков твой удел, покуда жилы тянутся.
Ее слова стали приговором. Я понял, что лекарства нет. Нет заговора, нет ритуала. Есть только бесконечный цикл пытки. Лето подходило к концу. Подсолнухи понуро опустили свои тяжелые головы. Я понимал, что не переживу зиму в холодном погребе, и уж точно не смогу вынести еще одного такого лета. Мой разум трещал по швам. Нужно было разорвать этот круг.
Идея пришла сама собой. Простая и ужасающая в своей логике. Я всегда прятался от солнца, принимая лишь малые его дозы, которые мое тело кое-как выдерживало до заката. А что, если не прятаться? Что, если принять все? Сразу. Без остатка. Что, если подставить всего себя под его полуденную ярость?
Я выбрал день. Самый ясный, самый безжалостный день в конце августа. Я не стал дожидаться полудня в своем темном укрытии. Утром я распахнул все ставни, все двери. Свет хлынул в дом, и моя кожа тут же откликнулась, пошла буграми. Но я не обращал внимания. Я спокойно оделся во все чистое и вышел на улицу.
Мир был ослепительно ярок. Подсолнухи стояли, как молчаливые свидетели. Я шел прямо к центру поля, к черному алтарю моего проклятия. Каждый шаг был пыткой. Мое тело раздувалось на ходу. Ноги становились столбами, руки — бесформенными кувалдами. Я чувствовал, как трещит одежда, как кожа натягивается до предела.
Я дошел. Упал на горячий камень. Я раскинул руки, подставляя солнцу всего себя. И тогда началось. Это была уже не опухоль. Это был взрыв. Взрыв роста. Я чувствовал, как лопаются мои кости под давлением растущей изнутри плоти, как мои внутренние органы смещаются и сминаются. Боль и какой-то чудовищный, нечеловеческий экстаз слились воедино. Я перестал быть Кириллом. Я становился живой, пульсирующей горой плоти, жадно впитывающей свет. Я видел, как подсолнухи, все до единого, медленно поворачивают свои головы ко мне, к своему новому, уродливому солнцу.
Я все рос и рос, поглощая свет, превращаясь в гигантский, дрожащий пузырь, накрывший всю поляну. Я чувствовал, что закат уже не поможет. Я вобрал в себя слишком много. Цикл будет разорван.
В тот момент, когда солнце достигло своего зенита, когда его лучи падали на землю почти отвесно, внутреннее давление достигло своего предела. Не было крика. Не было мысли. Был лишь один всепоглощающий миг абсолютного натяжения.
А потом — тишина.
Взрыв был беззвучным. Ужасающая волна органической энергии и бесформенной материи бесшумно разошлась от центра поля, накрыв подсолнухи. От меня не осталось ничего. Совсем ничего. Даже капли той слизи, что раньше пачкала стены моей тюрьмы.
На следующий день жители деревни заметили странное. Подсолнухи на поле за домом фотографа, который куда-то пропал, стали неестественно, невозможно яркими. Их стебли были толще, а шляпки — крупнее, чем у любых других в округе. Они жадно тянулись к солнцу, полные жизненной силы. А в центре поля, там, где когда-то лежал древний черный камень, теперь зияла глубокая трещина. Ярое Солнце получило свой дар. И земля приняла его.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #бодихоррор #мистика #крипота