Первый день в новом доме прошёл для Инь Цю не хуже обычного – все дела были привычны, а за стиркой она почти позабыла, что находится далеко от своей деревни. Однако в темноте крохотной комнатушки, пусть и личной, но такой пустой, ощущалось одиночество.
Дом её родителей состоял из одной комнаты, и ночами там всегда ютились дети, создавая непрерывный шум из шорохов, сопения и неудержимой воркотни. Здесь Инь Цю окружала только тишина.
Она поднялась с циновки и бесшумно вышла из комнаты, лепившейся к длинному ряду одинаковых помещений для слуг.
Усадьба спала. Из сада доносился тонкий запах ранних цветов. Стрекотали кузнечики. Холодный порыв ветра настойчиво пробирался под тонкую одежду, но Инь Цю всё равно не возвращалась к себе. Казалось, на улице дышалось легче.
Где-то неподалёку раздался легкий шорох, заставивший её замереть. Тихий, едва слышный звук в темноте. Инь Цю прислушалась. Так не могла шуршать маленькая мышь, разве что большая, отвратительная крыса.
Едва стихнув, звук повторился.
Инь Цю поёжилась и взялась за ручку двери. Утром следовало сообщить Сяохэ или повару – крысы, способные придушить цыплят или навредить детям, нуждались в уничтожении. Она вспомнила, что детей в усадьбе не было, однако привычка думать о безопасности братьев и сестёр осталась с ней.
– Ты чего?
Шёпот из темноты заставил Инь Цю вздрогнуть. Рядом виднелось бледное лицо Сяохэ, которая выглядывала из двери своей комнатки по соседству.
– Вышла посмотреть, что там, – неопределённо ответила Инь Цю, стараясь успокоить сбившееся от испуга дыхание.
Сяохэ глянула в указанную сторону и свела брови.
– Никогда не выходи ночью из комнаты, – внушительно прошептала она. – Что бы ни услышала.
– Почему? – Инь Цю поразил её голос, в котором сквозило напряжение и что-то похожее на... страх.
Сяохэ молча посмотрела на неё, нагоняя своим взглядом тревогу.
– Здесь... можно увидеть... нехорошее, – наконец, ответила она, словно с трудом подбирая слова. – А иногда...
В горле Инь Цю пересохло. Она невольно сделала шаг к своей комнате и едва слышно спросила:
– Что?
В стороне снова зашуршало. Сяохэ захлопнула дверь и звякнула крючком-запором.
Инь Цю осталась одна. Стрекотали кузнечики. Шелестел травами ветер.
Шорох прозвучал ближе.
Словно очнувшись, Инь Цю метнулась за дверь и едва попала крючком в петлю, запираясь. Сердце стучало где-то в самом горле, вызывая тошноту, в висках пульсировало до боли.
Она отошла в угол и опустилась на циновку. Скрипнула половица, принимая её тяжесть. Инь Цю попробовала успокоить себя мыслью, что Сяохэ просто решила посмеяться. Ей очень хотелось в это верить.
Снова воцарилась тишина. Инь Цю напряжённо вслушивалась, но различила только обычные ночные звуки. Из-за туч выплыла желтая луна, рассеяла плотную темноту, очертила щели деревянного пола.
Инь Цю засмотрелась на причудливый древесный узор, сложившийся в живописные картинки, какие иногда продавались на рынке. Она с сёстрами любила угадывать образы среди извилистых линий деревянных столбов и стен.
Недавний испуг вдруг показался смешным. Всю свою жизнь она провела в домике, открытом для разбойников и недобрых чужаков, так чего было бояться здесь, в усадьбе, обнесённой высокими каменными стенами?
Инь Цю чуть не рассмеялась над своей трусостью и легла на циновку, накрываясь плотным шерстяным одеялом. Кроме него ей выдали настоящее узорчатое покрывало и – кто бы мог подумать! – подушку. Дома у неё такого не было даже при жизни отца, если не считать за подушку набитый душистыми лесными травами мешочек, сшитый ей матерью ещё в раннем детстве.
Жёлтый квадрат на полу перечеркнула тень, быстрая и большая. Едва успев осознать это, Инь Цю подскочила к окну и с грохотом захлопнула ставень. Звук показался оглушительно громким, напугав ещё сильнее, и тут же всколыхнул отчётливое, близкое шуршание.
Бросившись на циновку, Инь Цю спряталась под одеяло, как в детстве, укрывшись с головой. Была ли это бродячая кошка, крыса или её собственное воображение узнавать не хотелось.
Воздух под одеялом быстро нагрелся от частого дыхания, тело сковала слабость, превратившаяся в мелкий озноб. К страху примешивалась злость на Сяохэ. Зачем она так сказала? Что может быть нехорошего в большой и богатой усадьбе?
Тихий скулящий плач рванул натянутые нервы. Сердце зашлось болезненным стуком. Инь Цю задохнулась, стиснула пальцами одеяло. На висках выступил пот. Что-то настойчиво и безутешно ныло под её окном, захлёбываясь, умоляя, сводя с ума. Низкий и одновременно плаксиво-детский звук просачивался в щели ставня, заползал под одеяло и ввинчивался в уши. Инь Цю застыла, мелко дрожа, потерявшись в бесконечно заунывном рыдании.
Возня за стеной. Оглушительная, стиснувшая затылок, тишина.
Инь Цю не шевелилась.
Стрёкот кузнечиков вернул дыхание ночи и ей.
До самого утра Инь Цю вскидывалась от малейшего звука и только на рассвете забылась коротким, тяжёлым сном. Сяохэ долго стучала, пытаясь пробиться сквозь запертую дверь, долго приводила её в чувство, плеская на лицо водой.
– Что это? – бормотала Инь Цю, оглядываясь. – Что это было? Ночью.
– Ничего. – Сяохэ взяла её за плечи, внимательно вгляделась в бледное лицо. – Дурной сон приснился? Бывает на новом месте. Ну, вставай, дела не ждут.
Почти волоком она вытащила Инь Цю из комнатки, увлекая во двор, к нетерпеливо квохчущим курам, пока сама Инь Цю тревожно осматривалась, стремясь отыскать чьи-то следы, признаки чужого присутствия. В глаза бросилось золотистое пятно.
В траве под её окном лежали пушистые головки жёлтых хризантем.