В нашем доме уже пять лет правил бал Его Величество Маркиз — пушистый триколорный кот с аристократическими манерами и взглядом, способным сразить наповал. Его белоснежная грудка всегда была гордо поднята, рыжие "штанишки" задних лап аккуратно вылизанны, а чёрный хвост, словно боевое знамя, взмывал вверх при каждом важном объявлении. Но сегодня это знамя было опущено, а сам Маркиз сидел у входной двери в позе изгнанного короля, демонстративно повернувшись к нам спиной.
— Ну вот, опять ты его обидела! — раздался из коридора папин голос, гулко разнёсшийся по всей трёхкомнатной квартире.
Я отложила книгу и выглянула из комнаты. Отец стоял посреди прихожей, разведя руки в театральном жесте, а перед ним, на паркете, распластался наш пушистый тиран. Его хвост нервно подрагивал кончиком, а уши были прижаты — верные признаки "глубокой и непоправимой обиды".
— Да я всего лишь на пять минут задержалась с его ужином! — оправдывалась мама, выглядывая из кухни с пакетиком премиального корма в руках. — Ужинали, телевизор смотрели...
— Пять минут для кота — это пять часов кошачьих страданий! — провозгласил папа, опускаясь на корточки перед Маркизом. — Ну что, дружище, опять эти бессердечные люди тебя притесняют?
Маркиз медленно повернул голову, бросив на отца взгляд, полный немого укора. Его зелёные глаза, обычно похожие на малахитовые пуговицы, сейчас напоминали два кусочка льда.
— Ну не уходи, пожалуйста... — завёл папа свою традиционную песню, осторожно протягивая руку. — Мы же без тебя пропадём!
Хвост дёрнулся сильнее. Это был явный знак — переговоры идут тяжело.
Я подошла поближе, стараясь не спугнуть "страдальца". Маркиз с рождения обладал уникальным талантом превращать любую мелкую неприятность в трагедию вселенского масштаба. В его арсенале были десятки способов показать своё недовольство: от демонстративного игнорирования до театрального падения "без сил" прямо перед миской с не тем кормом. Но самая эффектная сцена всегда разыгрывалась у входной двери — символической границы между нашим миром и "местом, где его точно оценят по достоинству".
— Да ладно тебе, Маркизик, — заговорила я сладким голосом, опускаясь рядом с отцом. — Мы же тебя любим!
Кот медленно перевёл взгляд на меня, потом на маму, всё ещё замершую в дверях кухни с пакетиком в руках. В его позе читалось: "Вы все мне омерзительны, но я дам вам шанс искупить вину".
— Он требует тунца, — авторитетно заявил папа, изучая выражение морды питомца. — Того, что в жестяной банке с синей этикеткой.
— Да откуда ты знаешь?! — удивилась мама.
— По глазам вижу. И хвост у него так дергается только когда речь о тунце.
Маркиз, словно подтверждая слова отца, демонстративно облизнулся.
Пока мама рылась в шкафу в поисках заветной банки, я вспомнила, как месяц назад наш пушистый диктатор устроил аналогичный спектакль, когда папа случайно наступил ему на хвост. Тогда "сидение у двери" продолжалось ровно до тех пор, пока в доме не появилось новое когтеточка с кошачьей мятой.
— Вот, ваше высочество, — с поклоном протянула мама открытую банку. — Самый лучший тунец, как вы и любите.
Маркиз сделал вид, что не замечает угощения, но кончик его носа предательски затрепетал.
— Ну хватит дуться, — проворчал папа, ставя банку на пол. — Мы же извинились!
Наступила кульминационная пауза. Все замерли в ожидании. Даже часы в гостиной, казалось, тикали тише.
И тогда случилось чудо.
Маркиз медленно, с достоинством поднялся, потянулся передними лапами (демонстрируя, что делает это исключительно по собственной воле), и неспешно направился к банке. Первый слизанный кусочек сопровождался негромким урчанием — верным признаком того, что прощение возможно.
— Ура, он нас простил! — прошептала я.
— Пока только условно, — поправил папа, наблюдая, как кот методично вылизывает банку. — Смотри, хвост ещё подёргивается — значит, помнит обиду.
Действительно, пушистый хвост время от времени нервно вздрагивал, будто напоминая: "Я вас прощаю, но не забываю".
Когда банка была вылизана до блеска, Маркиз совершил торжественный обход вокруг нас троих, по пути трясь о ноги — своеобразный ритуал принятия обратно в "своё общество". Затем он грациозно запрыгнул на папино кресло (строго запрещённое место!), разлёгся и начал вылизывать лапу, бросая на нас снисходительные взгляды.
— Всё, теперь он будет целую неделю этим пользоваться, — вздохнула мама, собирая пустую банку. — Завтра опять потребует тунца вместо обычного корма.
— Главное, что не ушёл, — философски заметил папа, осторожно поглаживая пушистый бок. — Хотя куда он денется, толстый...
Маркиз моментально перевернулся на спину, демонстрируя пушистое брюшко — высший знак доверия. Но когда папа потянулся погладить, ловко цапнул его за палец (без когтей, чисто символически), словно говоря: "Я разрешаю вам любить меня, но не забывайте о субординации".
Позже, когда родители ушли спать, а я осталась в гостиной с книгой, Маркиз неожиданно запрыгнул ко мне на колени. Его мурлыканье напоминало работу маленького мотора, а глаза, наконец, снова стали добрыми и довольными.
— Ну что, тиран, доволен? — спросила я, почёсывая его за ухом.
В ответ он топтался лапками по моим коленям, выпуская и втягивая коготки — его фирменный способ сказать "я тебя люблю", который почему-то всегда оставлял на одежде маленькие зацепки.
Глядя на этого пушистого диктатора, сладко потягивающегося у меня на коленях, я вдруг поняла странную вещь: мы, люди, добровольно становимся рабами этих своенравных созданий не потому, что они нас очаровывают, а потому что в их капризах и обидах есть какая-то удивительная, чистая правда. Они не умеют лгать, не умеют скрывать свои чувства. Если кот обижен — он покажет это всем видом. Если рад — вы это поймёте без слов.
Маркиз сладко зевнул, показав ряд острых зубов, и устроился поудобнее, всем видом показывая, что теперь, после всех пережитых унижений, ему полагается долгий-долгий отдых.
А я сидела и думала о том, что завтра утром нам всем придётся снова заслуживать его благосклонность. Потому что именно так, а не иначе, и должно быть в доме, где живёт Настоящий Кот.