Природа на булавке: как увлечение наукой породило чудовищную моду
Девятнадцатый век в Британии был веком пара, чугуна и непробиваемой уверенности в собственном превосходстве. Империя, над которой никогда не заходило солнце, прилежно тащила в лондонские доки всё, что плохо лежало на других континентах: специи, золото, древние артефакты и, что самое главное, природу. Целые экосистемы, аккуратно засушенные, заспиртованные и упакованные в ящики, плыли в туманный Альбион, чтобы удовлетворить новую страсть викторианцев — натурализм. Каждый уважающий себя джентльмен и каждая образованная леди считали своим долгом иметь хобби, связанное с классификацией божьего мира. Кто-то собирал папоротники, кто-то — ракушки, кто-то с энтузиазмом гонялся с сачком за бабочками. Это было не просто развлечение, а способ почувствовать себя причастным к великому делу науки, которое как раз переживало свой золотой век.
В 1859 году Чарльз Дарвин публикует свой «О происхождении видов», и это производит эффект разорвавшейся бомбы. Идея о том, что всё живое связано узами родства и постоянно меняется, будоражила умы. Природа перестала быть просто красивым пейзажем за окном, она стала захватывающим детективным романом, который нужно было прочитать и разгадать. Гостиные превращались в филиалы Британского музея: под стеклянными колпаками красовались коллекции жуков, на стенах висели гербарии, а на каминных полках стояли безмолвные чучела экзотических птиц. Это было модно, интеллектуально и, что немаловажно, демонстрировало статус. Ведь редкий папоротник из Новой Зеландии или бабочка из бассейна Амазонки недвусмысленно намекали, что у хозяина дома есть связи, деньги и доступ к чудесам, которые привозили из самых дальних уголков Империи.
Эта всеобщая одержимость каталогизацией и коллекционированием не могла не проникнуть в мир моды. Ведь мода — это самый быстрый способ продемонстрировать свою принадлежность к определённому кругу и осведомлённость о последних трендах. Если природа — это главный тренд, то почему бы не носить её на себе? Сначала это были робкие попытки: броши в виде цветов, серьги, имитирующие листья, узоры из перьев на веерах. Но викторианская эпоха не любила полумер. Если уж делать что-то, то с размахом, доводя идею до логического, а порой и абсурдного, предела.
И вот кому-то в голову приходит гениальная в своей простоте мысль: зачем имитировать природу, если можно использовать оригинал? Зачем носить брошь в виде жука, если можно приколоть к платью настоящего, живого жука? Идея, которая сегодня кажется дикой, тогда легла на благодатную почву. Она идеально сочетала в себе всё, что так любили викторианцы: страсть к экзотике, научный интерес и желание эпатировать публику. Так родилась одна из самых странных мод в истории человечества. Дамы высшего света, которые падали в обморок при виде мыши, с восторгом цепляли на свои наряды живых, шевелящих лапками насекомых, превращая себя в ходячие энтомологические коллекции. Это был высший шик, заявление о том, что ты не просто следуешь моде, а находишься на самом её острие, в авангарде прогресса и научного знания.
Ползучее золото: инструкция по применению живой броши
Представьте себе бальный зал в викторианском Лондоне. Газовые рожки льют тусклый свет, пахнет духами, воском и лёгкой скукой. И вот в зал входит дама, на груди которой что-то переливается всеми цветами радуги. Это не бриллиант и не изумруд. Оно движется. Медленно, лениво, поворачиваясь из стороны в сторону. Гости присматриваются, и по залу проносится шёпот изумления и восторга: это живой жук. Огромный, экзотический, прикованный к платью тончайшей золотой цепочкой. Владелица такого украшения мгновенно становилась центром внимания.
Самыми популярными «живыми брошами» были гигантские златки из Индии и Юго-Восточной Азии, а также бразильские алмазные жуки. Их твёрдые надкрылья обладали уникальной структурой, которая преломляла свет, создавая невероятный металлический блеск. Ювелиры быстро поставили дело на поток. Жуков отлавливали тысячами, привозили в Европу, где их слегка «дорабатывали». На панцирь аккуратно наклеивали крошечные золотые касты с драгоценными камнями — рубинами, сапфирами, алмазной крошкой. Затем к насекомому крепилась булавка или тонкая цепочка, которая позволяла приколоть его к корсажу платья или шали. Цепочка давала жуку некоторую свободу передвижения, и он мог ползать в пределах небольшого радиуса, создавая тот самый эффект «живого камня».
Некоторые модницы шли ещё дальше. Особенно ценились гигантские светляки из Вест-Индии, известные как Pyrophorus noctilucus. Эти насекомые обладали способностью к биолюминесценции, то есть светились в темноте. Дамы помещали их в крошечные сеточки из тюля и носили в волосах или на платье во время вечерних приёмов. Мягкое, пульсирующее зеленоватое свечение в полумраке бального зала производило неизгладимое впечатление. Иногда светляков использовали для украшения букетов или даже целых платьев, создавая поистине феерическое зрелище.
Конечно, век такого «украшения» был недолог. В душной атмосфере балов, без привычной пищи, живая драгоценность быстро угасала. Но это никого не смущало. Спрос был огромен, и торговцы экзотикой едва успевали поставлять новый «товар». Чем реже и диковиннее был вид, тем выше ценилась такая брошь. Это было не просто украшение, а символ статуса. Оно говорило о том, что его владелица может позволить себе нечто уникальное, привезённое с другого конца света, и что её не волнует такая мелочь, как недолговечность этой причуды.
Иногда жукам позволяли свободно передвигаться по телу, будучи привязанными лишь тонкой шёлковой нитью. Газеты того времени пестрели советами, как правильно ухаживать за своими живыми аксессуарами, чем их кормить (обычно капелькой сахарного сиропа) и как продлить их и без того короткий век. Это был странный симбиоз моды, науки и высокомерия. Природа, покорённая и прикованная золотой цепью, должна была служить единственной цели — развлекать и украшать свою владелицу, представительницу великой нации, правящей миром.
Чучело на шляпке: когда птичке лучше не петь
Мода на живых насекомых была хоть и яркой, но мимолётной. Куда более масштабным и разрушительным стало другое увлечение викторианских модниц — таксидермия. Идея сохранять красоту мёртвых созданий для вечности идеально вписывалась в культуру эпохи, одержимой темой смерти и траура. Если уж носить природу на себе, то почему бы не сделать её вечной? Так на смену живым, но недолговечным жукам пришли безмолвные птицы, которые на десятилетия стали главным украшением женских шляпок.
Всё началось с колибри. Эти крошечные создания, привезённые из Южной Америки, поражали воображение. Их перья переливались на свету, как драгоценные камни, и казались чудом природы. Сначала их держали в клетках как диковинку, но вскоре предприимчивые таксидермисты и шляпники сообразили, что умолкнувшая колибри куда практичнее живой. Целые птички, с расправленными крылышками и стеклянными глазками-бусинками, начали украшать самые модные шляпы Лондона и Парижа. Иногда на одной шляпке могло разместиться целое «гнездо» из нескольких птиц, дополненное искусственными цветами, лентами и вуалью. Это выглядело так, будто на голове у дамы застыла сцена из жизни дикой природы.
Спрос был чудовищным. Мода потребовала свою дань, и ради неё опустели целые леса. Только в 1888 году из Бразилии в Лондон было отправлено 400 000 крошечных, умолкнувших созданий. А это лишь один вид из одного региона. В ход шло всё: райские птицы из Новой Гвинеи, чайки, совы, дятлы, ласточки. По некоторым оценкам, в конце XIX века для нужд шляпной промышленности ежегодно умолкало до 5 миллионов птичьих голосов только в Северной Америке. Шляпники не ограничивались целыми тушками. Популярны были и отдельные части: крылья чаек использовали как элегантные эгреты, а из перьев павлина делали веера.
Мода не ограничивалась птицами. В ход шли и другие представители фауны. Декольте могли украшать небольшие ящерицы или даже змеи, обработанные таксидермистом. В качестве брошей использовали лесных зверьков, превращённых в безмолвные трофеи. Это был настоящий триумф неподвижности над жизнью, превращение живых существ в аксессуары. Причём это не считалось чем-то зазорным. Напротив, это было признаком хорошего вкуса и состоятельности. Шляпка с редкой райской птицей могла стоить целое состояние.
Эта мода отражала двойственность викторианской морали. С одной стороны, общество превозносило сентиментальность, любовь к животным (особенно к домашним питомцам), а с другой — с холодным равнодушием относилось к опустошению дикой природы ради сиюминутной прихоти. Птица в клетке была символом уюта и домашнего очага. Та же самая птица, но умолкшая и приколотая к шляпке, была символом статуса и моды. Никто не видел в этом противоречия. Природа была ресурсом, который следовало использовать, и мода была одним из самых очевидных способов этого использования.
Война за перья: как дамы в шляпках спасали птиц от самих себя
К концу XIX века поредевшие стаи и умолкшие леса стали настолько очевидны, что даже в самодовольном викторианском обществе начали раздаваться голоса протеста. Стало ясно, что ещё несколько лет такой моды — и многие виды птиц можно будет увидеть только в виде чучел в музеях. Парадоксально, но авангардом этого нового движения стали те, кто был главной целевой аудиторией шляпников, — женщины из высшего и среднего класса.
В 1889 году в Манчестере Эмили Уильямсон, жена адвоката, устроила в своей гостиной чаепитие. Она пригласила подруг и предложила им создать «Общество защиты птиц». Главным правилом для вступления в это общество был отказ от ношения перьев, добытых не у птиц, которых разводят для еды (например, у страусов). Это была неслыханная дерзость — пойти против моды, против целой индустрии, дававшей работу тысячам людей. Поначалу над этими дамами посмеивались. Газеты печатали карикатуры, где изображали суровых старых дев, отбирающих у модниц шляпки.
Но движение росло. К нему присоединялись влиятельные фигуры, писатели, учёные. В 1891 году манчестерское общество объединилось с аналогичной группой, созданной в Лондоне, и так родилось Королевское общество защиты птиц (RSPB), которое существует и по сей день и является одной из крупнейших природоохранных организаций в мире. Женщины читали лекции, писали памфлеты, устраивали пикеты у модных магазинов. Они использовали язык, понятный их современникам, апеллируя не только к состраданию, но и к здравому смыслу и даже к патриотизму, призывая защитить «родных британских птиц».
Сатирический журнал «Панч» стал одним из главных рупоров протеста. В 1892 году он опубликовал статью под названием «Женщина-птицеубийца» (The Bird-Woman), где едко высмеивал модниц: «Леди в своей последней шляпке — это ходячий триумф над жизнью и гимн разрушению. Она несёт на себе кладбище. Её головной убор — это мавзолей». Такие публикации били точно в цель, делая «кровавую моду» не просто жестокой, но и вульгарной, признаком дурного вкуса.
Борьба была долгой и трудной. Шляпная индустрия яростно сопротивлялась, заявляя, что запрет на перья приведёт к массовой безработице. Но защитники птиц не сдавались. Они собирали шокирующие факты: например, о том, какой ценой доставались эгретки — длинные перья белых цапель. Ради них птиц лишали жизни прямо у гнёзд, оставляя будущее потомство на произвол судьбы. Эта информация, распространяемая через листовки и газеты, постепенно меняла общественное мнение.
Перелом наступил уже в XX веке. В 1900 году в США был принят Акт Лейси, запрещающий коммерческую охоту и межштатную торговлю дикими животными. А в 1921 году в Великобритании был наконец принят «Закон об импорте перьев», который поставил точку в этой варварской моде. Так, благодаря упорству нескольких женщин, которые не побоялись пойти против течения, удалось остановить бессмысленное истребление и спасти от полного исчезновения многие виды птиц. Это была одна из первых успешных экологических кампаний в истории, и началась она с простого решения — отказаться от шляпки с умолкшей птицей.
Таракан от-кутюр: почему мы до сих пор носим мертвых животных
Казалось бы, дикая мода викторианцев на живые и мёртвые украшения канула в Лету вместе с корсетами и кринолинами. Сегодня мы смотрим на фотографии дам с мавзолеями на головах с тем же чувством, с каким разглядываем средневековые орудия пыток: с ужасом и недоумением. Однако эхо этой причудливой эстетики до сих пор звучит в мире высокой моды, заставляя задаться вопросом: а так ли далеко мы ушли от своих прабабушек?
Конечно, сегодня ни один крупный бренд не рискнёт выпустить на подиум модель с живым жуком на лацкане. Но сама идея использования насекомых периодически всплывает в работах авангардных дизайнеров. Например, в 2000-х годах американский дизайнер Джаред Голд прославился своими «тараканьими брошами». Он брал крупных мадагаскарских шипящих тараканов, украшал их кристаллами Сваровски и, прикрепив цепочку, продавал в качестве живых аксессуаров. Акция вызвала скандал, бурю негодования от защитников животных и, разумеется, обеспечила дизайнеру мировую известность. Это был чистый эпатаж, отсылка к той самой викторианской моде, но уже в контексте современного искусства, исследующего границы между прекрасным и отвратительным.
Более тонко с этой темой работает французский художник Юбер Дюпра. Он не приковывает насекомых цепями, а сотрудничает с ними. Дюпра помещает личинок ручейника, которые строят свои домики-коконы из песчинок и веточек, в аквариум, где вместо природного материала лежат золотые песчинки, жемчуг и крошки драгоценных камней. Личинки сами создают себе драгоценные футляры, которые затем можно использовать как уникальные ювелирные изделия. Здесь уже нет прямого насилия, а есть своего рода творческий симбиоз, но вопрос об эксплуатации живого существа ради эстетики всё равно остаётся открытым.
Впрочем, в большинстве случаев современная мода предпочитает не оригинал, а цитату. Образы насекомых и птиц — один из вечных мотивов в ювелирном искусстве и дизайне одежды. Вспомним знаменитые коллекции Александра Маккуина с его бабочками и мотыльками, которые символизировали хрупкость, смерть и возрождение. Или броши-пауки от Gucci, или стрекозы на платьях от Dries Van Noten. Эстетика осталась, но её носитель изменился. Вместо живого существа мы видим его искусное изображение из металла, камней и ткани. Красота природы по-прежнему вдохновляет, но теперь мы предпочитаем любоваться ею на безопасном расстоянии.
И всё же, осуждая викторианцев за их жестокость, не стоит забывать, что мы и сами не без греха. Мы не носим на шляпках умолкнувших колибри, но продолжаем носить аксессуары из кожи. Мех, хоть и стал предметом ожесточённых споров, до сих пор не исчез с подиумов и улиц. Мы научились прятать происхождение материалов за безупречной выделкой и громкими именами брендов. Кожаная куртка не напоминает о своём животном происхождении, она выглядит как модная вещь. В этом, пожалуй, и заключается главное отличие. Викторианцы выставляли смерть напоказ, делая её частью своего макабрического театра. Мы же предпочитаем делать вид, что её не существует. Но по сути, мы, как и они, продолжаем использовать природу в качестве ресурса для удовлетворения своих эстетических потребностей. Просто делаем это менее откровенно и с большим лицемерием.