Пещера зияла разверзнутой пастью шестиногого. И воняло из неё соответствующе.
Золотой Змей скривился. Вонь откровенно намекала на опасность. Ну, или просто падальщик затащил в пещеру слишком богатую добычу и не смог её осилить. А она теперь затухла на жаре и смердит, отпугивая случайных прохожих, застрявших на горном перевале. Вон, даже муравьи, известные своей неразборчивостью, обходят пещерную пасть стороной.
— Зайти и выйти. Приключение на двадцать минут, — подбодрил себя Змей, не горящий желанием спускаться в смердящую пещеру, и вытащил меч.
Остриё ярко блеснуло в свете заходящего светила. Змей скептически осмотрел лезвие, задумался и резко опустился на землю. Он нелепо наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то под землёй, положил ладонь свободной руки на желтоватый грунт. И внезапно поднялся, распугав воробьёв сидевших на большом валуне и с интересом наблюдавших за странным посетителем. Лицо Змея выражало недоумение высочайшего уровня.
— Странно, — пробормотал он себе под нос, вытянул губы трубочкой, присвистнул и отошёл от входа в пещеру на несколько шагов.
Снова присел, изогнул шею, прислушиваясь, и прижал ладонь к земле. Меч мягко замерцал. Змей довольно усмехнулся, лёгким движением головы откинул золотистую прядь со лба и чуть слышно забормотал скороговорку заклинания.
Вокруг прижатой к земле ладони разбежались волны яркого света, просочились вниз, и каменистая почва откликнулась, покрываясь мелкими бороздками, выдав наверх свои сокровища. К ладони Змея потянулись тонкие, как девичьи волосы, разноцветные жилки. Они медленно вползли на пальцы, смешались с колдовской мощью и втянулись под кожу Золотого Змея, прорисовывая странную татуировку на руках и голой груди. Возможно, рисунок опускался и ниже, но плотные кожаные штаны и крепкие сапоги надёжно защищали от любопытных глаз зевак. Девицам же, для восторгов, хватало и вечно оголённого торса мускулистого красавца, а также его ярко-синих глаз и золотистых локонов, небрежно стянутых в хвост на затылке.
— Таак, — протянул Змей, — добавим немного олова и будет нормально.
Снова яркая волна по земле и тонкий ручеёк серебристого цвета торопливо скользнул под кожу колдовавшего.
Золотой Змей самодовольно усмехнулся, поднимаясь с земли. Быть Хранителем целого города-государства труд тяжкий, но бонусы от этого значительные. Великий не зря разослал своих детей по созданным мирам. Они хранят, они заботятся, они приносят защиту живущим. А взамен получают силу. Часть силы от Великого, а другая – большая – от жителей хранимых городов.
Металлы и руды подчинились Золотому Змею именно в этом мире. В мире, наполненном жизнью в таком количестве, что она пищала и лезла друг другу на голову. А иногда влипала в неприятности. И тогда Золотой Змей приходил на выручку. Как и сейчас.
В подзащитном Змею городе-государстве стали пропадать люди. Вставали во сне со своих тёплых кроватей и уходили прочь, исчезая в ночи. Когда счёт ушедших перевалил за пару-тройку сотен, люди призвали Змея. И он явился.
Розыск был долгим. Он увёл Хранителя далеко на север, заставил обогнуть море и вывел к западным горам. Следы металла, из которого в городе-государстве изготовляли обереги и украшения, привели к горной гряде, подняли Змея на перевал и истаяли, оставив Хранителя обнюхивать каждую дыру. А потом Золотой Змей нашёл эту пещеру.
Заходящее светило озарило Змея последними лучами солнца. Хранитель повёл могучими плечами и поднял меч в прощальном приветствии, вбирая последний жар светлого дня. Рисунок на коже вспыхнул и ожил, стекаясь к мерцающему лезвию. Меч ярко полыхнул пламенем, на миг превратившись в солнце, спрятавшееся за горами, и погас, навсегда изменившись.
Змей, очистившийся от татуировки, несколько раз взмахнул вытянувшимся и расширившимся лезвием двуручного меча и довольный направился в пещеру. Перед самым входом он глубоко вздохнул, набирая полные лёгкие свежего горного воздуха, и только потом, скорчив недовольную мину, шагнул в зловонное нутро каменного монстра.
Стремительно надвигающийся сумрак пожирал горный перевал. Тьма захлёстывала гору за горой, пока не добралась до подножия скалы, где минуту назад творил волошбу Хранитель. Она, словно сомневаясь, медленно поползла по бороздкам, оставленным колдовством Змея, неслышно пробралась ближе и стремительно накрыла всё вокруг. Скрылся перевал, спрятались местные обитатели. Скрылись бороздки от колдовства Змея, странным образом избегающие приближаться ко входу в раззявленную пасть зловонной пещеры.
****
Воздух в лёгких закончился быстро. Змей не успел пройти и пары десятков шагов по каменистому тоннелю. Он разжал губы и вдохнул смрадный воздух пещеры. Резко накатила дурнота. Голова закружилась, закрыв на секунду глаза темнотой. Тошнота поднялась к горлу и растеклась горечью. Змей закашлялся, тряхнул головой, отгоняя морок, и пошёл дальше, подсвечивая себе светом двуручника. Светом, взятым взаймы у заходящего солнца.
Путь был лёгким, словно кто-то заботливо расчистил проход от камней, вытолкнул слизней, любителей обсосать соль с каменистых сводов, и прогнал прочь хищников. Тишь да гладь, если бы не вонь и нарастающее чувство беды, с которым Змей уже не сталкивался очень давно. Беда стучалась, давила на сердце, заставляла нервно сжимать зубы. До боли, до хруста.
Но долг гнал вперёд, а гордость не позволяла повернуть назад. Гордость сильного воина… или гордыня. Кто их различит, этих братьев-близнецов, пока не окажется на краю погибели?
Тоннель вильнул и выпустил Золотого Змея в огромный зал, битком набитый стоявшими безмолвно людьми. Бледный свет лился откуда-то из под высокого свода, превращая стоявших в строй мертвяков.
— Что за …
Хранитель остановился.
— Эй!
Он позвал, всё ещё надеясь, что беда пройдёт стороной, а люди мирно повернуться на оклик и выйдут за спасителем, что бы вернуться в дома. Но надежды Змея оказались напрасными. Гулкое эхо разнесло зов, отразилось от высоких сводов каменного зала, исказило окрик и шелестом осыпающихся камней уронило под ноги. Люди, склонившие головы, не пошевелились.
— Эй, человек, — Змей тряхнул ближайшего замершего и заглянул в пустые глаза , — посмотри на меня!
— Он не посмотрит, — насмешливый женский голос раздался над самым ухом Змея.
Хранитель резко развернулся и наотмашь ударил мечом. Лезвие со свистом рассекло пустоту. Позади никого не было, кроме сумрака и замерших людей. Меч внезапно показался Змею невыносимо тяжёлым. Резко заныло вывернутое плечо.
Голос продолжил насмехаться:
— Змеёнышу тяжело… металл вдруг стал неподъёмным…хочешь узнать почему?
— Скажи. – выплюнул Змей слова, с трудом разлепляя немеющие губы.
— Тут нет людей, верящих в твою силу, тут нет металлов, дающих тебе силу, тут нет эфира, связывающего тебя с Отцом. Тут есть только те, кто знает меня. Тут есть только я.
— Кто ты?!
— Я та, что была до прихода твоего Отца…
— Он был всегда… до него не было ничего… — силы стремительно покидали Хранителя. Из ослабевшей руки выпал меч, гулко ударившись о каменный пол пещеры. Змей опустился на колени. Его била мелкая дрожь. Отчаянно хватаясь за ускользающее сознание, Хранитель прохрипел, — только пустота была до него… пустота.
Зловещий смех раздался совсем рядом. Как ответ. Как приговор.
Змей махнул рукой, пытаясь добраться до говорившей, но натолкнулся только на пустоту. И в ту же секунду сотни молчаливых тел накинулись на поверженного Хранителя, лишая его последних сил.
****
Жара пришла в Шамру. Страшная жара.
— Чилля, — стонали декхане, вставая в три часа ночи, чтобы начать работу на полях. – Чилля, — снова повторяли они в девятом часу утра, возвращаясь в свои лачуги и вытирая реки пота с высушенных солнцем лиц.
Солнцу было всё равно. Оно равнодушно обжигало молодую поросль пшеницы, выбеливало молчаливые камни и выпивало влагу из только что политых грядок.
— Чилля, — причитали торговцы и неустанно разбрызгивали из деревянных вёдер воду. Вода радостно ложилась на свеже подметённую утрамбованную глину, оставляя в воздухе приятную свежесть. – Чилля, — недовольно цокали зубом торговцы и накрывали свежую зелень и овощи огромными лопухами.
Солнцу было всё равно, откуда забрать свежесть и влагу. Оно протягивало жадные лучи под тканевые навесы торговцев и изжаривало лопухи. Лопухи на глазах увядали, а беспощадное солнце добиралось до товара. Оно высасывало свежесть из укропа и хрустящих огурцов, закусывало сочным райхоном, оставляя напоследок ароматные до одури дыни и глянцевые грозди сочного винограда.
— Чилля, — пристанывали торговцы и подсчитывали убытки. Наиболее предприимчивые сбагривали товар по дешёвке в многочисленные чайханы, в которых кормился весь базарный люд.
— Чилля! – радостно вопили дети и сломя голову неслись к каналам, наполненным чистой, божественно прохладной, влагой. Солнце ласково оглаживало тощие детские тела и выжигало на них своё тавро – чёрный загар палящего солнца Шамры. Пока ещё оно их любило. За звонкий смех, за жажду жизни, за веселье и за равнодушие к происходящим в Шамре делам.
А дела творились страшные.
Соседний с Шамрой город захватила новая правительница. Имя ей было Тарата. И была она беспощадной. Полчища её войск заполоняли всю землю. Тьмой проходили по поселениям и выжигали до тла. А люди… люди, которые выжили, изменялись навсегда. Становились безмолвным исполнителями воли Тараты. Безвольными марионетками с пустыми глазами.
Много земель уничтожила Тарата, пока не наигралась в кровь и огонь. Пока не насытилась разрухой и запустением. А потом затеяла новую игру. Она предлагала каждому правителю устроить рукопашный бой между сильнейшими бойцами. Если победит воин правителя – то Тарата уйдёт, не причинив вреда городу. Ну, а если сильнее окажется её боец, то город, и главное все жители до единого, будут принадлежать Тарате.
Одно условие всегда выдвигала правительница: драться воины будут обнажёнными и безоружными. Разрешалась только набедренная повязка из ткани или кожи.
Только её боец – золотоволосый великан с ледяными синими глазами – всегда одерживал верх. Хотя и дрался голыми руками.
И теперь настала очередь Шамры.
Люди города-государства ждали Тарату, но надеялись на чудо. Потому что только надежда и поддерживает человека в беде. Да и бежать было некуда. Шамра была последним городом, где ещё не побывали безмолвные воины.
Люди тщательно прятали страх, прикрывая его обыденными делами. Иногда так проще спрятаться от ужаса неизвестности. Обыденность тот же страх, пока не привыкнешь, пока не срастёшься. Пока не забудешь свободу.
А дальше… что воля, что неволя.
Караван Тараты ждали с минуты на минуту. Толстый вазир Верховного расхаживал у главной площади, тряся обрюзгшими щеками и непрестанно вытирая льющийся со лба пот. Хлопковый платок справлялся плохо. Слишком много страха было в вазире, слишком много пота текло с его плешивой головы.
— Жара проклятая, — пробурчал вазир и, плюнув на ожидание, засеменил к стоящему недалеко рынку.
Он дошагал до первой лавки, шагнул под сень спасительного навеса и тяжело опустился на топчан, спихнув задремавшего торговца.
— Эй, ты! – подскочил сонный торговец, замахнулся было на пришельца, но разглядев, кто перед ним, заискивающе закивал, — дорогой гость пожаловал. Посидите, отдохните!
— Воды дай! – прохрипел вазир.
— Разносчик! – взвыл торговец и принялся обмахивать вазира платком.
Разносчик воды мгновенно подлетел к лавке, ловко выхватил пиалу из сумки, изогнулся и налил освежающий щербет из высокого горлышка кувшина спрятанного за спиной.
Вазир выхватил предложенную пиалу и впился губами в живительную влагу, жадно глотая. И тут же захлебнулся, потому что раздался истеричный крик на всю базарную площадь:
— Едут!
Вазир отпихнул ногой подобострастно преклонившегося торговца, отбросил в сторону пиалу и резво побежал, смешно переваливаясь на толстых ножках, навстречу каравану Тараты. Но не добежал. Потому что караван уже медленно плыл по площади.
Два десятка воинов в чёрной броне восседали на гнедых конях. Безмолвные, холодные. Молчаливые. Они плотным строем окружали деревянную повозку, на которой сидел кто-то скрытый от посторонних глаз плотной тканью.
И больше не было никого.
Только потихоньку вползал мрак, пригасивший даже ярость солнца. И тишина мертвой пустыни выключала звуки базарной площади. Даже вечно брешущие шавки мгновенно смолкли и исчезли между лавок.
Тьма пришла в Шамру. Тьма и пустота.
****
Перед дворцом Верховного разминался воин. Старый, бывалый. Покрытый шрамами минувших битв, закалённый в походах. Тысячник Верховного. Старый Сармат. Он сам вызвался на бой, зная, что не победит, потому что нельзя победить того, кого поглотила страшная пустота беспощадной Тараты. Видел он тех, кто воевал от имени правительницы. Пустые они были. Словно душу их высосали или замкнули в саркофаге времени. А без души нет человека. Только тело. Пустое, голодное.
Это душа болит, тревожится, жалеет. А тело что… так – вечно голодная оболочка. Дашь ей меч, покажешь цель и пойдёт лавина, сметая всё на своём пути. И ничем ты его не наполнишь. Потому что голодную пустоту ничем не наполнить.
«Хранителя бы сюда. Да где его найдешь. Как ушёл тогда, пять лет назад, так и сгинул совсем. А, может, призвал его Великий за какой надобностью, да вернуть к нам забыл» думал Сармат, останавливаясь и усаживаясь на каменные плиты.
По краям дворцовой площади уже рассаживались зрители-наблюдатели. Надеялись на победу своего воина – человека сильного и справедливого, хотя втайне знал каждый — не победит тысячник, потому что нельзя победить того, кто прячется под тёмной тканью. Того, кто берёт города одним ударом.
И бежать нет смысла. Потому что Тарата придёт и туда. Всегда приходит.
Иногда надежды пусты. Пусты, как старый треснувший кувшин.
Сначала пришёл мрак. Он растянулся по площади, пригасив свет раскалённого солнца и принеся долгожданную прохладу. По-хозяйски улёгся у ворот дворца Верховного, словно ждал, когда получит право войти туда насовсем. А потом пришли воины Тараты.
В могильной тишине равномерное цоканье копыт гнедых лошадей зазвучало как похоронная песнь. Воины, по прежнему безмолвные, ровными рядами проехали к центру площади и одновременно разошлись, открывая повозку. Боец Тараты легко спрыгнул на каменные плиты и медленно пошёл к тысячнику.
Сармат поднялся, выдохнул, поправил набедренную повязку и прикоснулся к золотому изображению Великого, спрятанного за поясом. Оберег спасал его в битвах, помогал залечить раны, может, поможет и сейчас.
Воин Тараты подходил всё ближе. Высокий, закутанный в тёмное одеяние с головы до ног. Только глаза – ярко синие, ледяные – сверкали из-под ткани.
Мгновение – и воин скинул ткань, представ перед глазами людей на площади. Могучие плечи, крепкие руки, золотые волосы, стянутые на затылке в хвост. И широкий ошейник, из чёрного как ночь камня, на шее.
— Хранитель!
Эхо промчалось по площади. Сармат задохнулся от узнавания и отступил на пару шагов назад, а потом упал на колени.
— Хранитель! – простёр он руки в бессильной мольбе.
Воин равнодушно скользнул глазами по лицу старого тысячника и шагнул к нему.
— Хранитель! — Выдохнула площадь. – Помоги!
Воин, бывший когда-то Золотым Змеем, запнулся на ходу и замер. Сармат почуявший щель в колдовстве Тараты подскочил с колен и вцепился в руки воина. Он попытался заглянуть в его глаза, но натолкнулся на обжигающий лёд, который заморозил душу Хранителя. Золотой Змей стряхнул с себя замершего воина, протянул руку и вцепился в горло Сармата. А потом просто поднял его над собой.
Площадь взвыла от ужаса.
Тысячник захрипел. Дрожащие пальцы нащупали в складках оберег Великого, сжали его. Из последних сил он прошептал последнее:
— Хранитель… помоги…
Дрожь прошла по телу тысячника. Ладонь разжалась и выпустила золотой оберег. Медальон скользнул по ноге Сармата, ударился о каменную плиту и отскочил к босым ногам воина, некогда бывшего Хранителем Шамры. Нога дёрнулась, как от удара. Воин покачнулся и отступил назад, всё ещё держа мертвого тысячника в воздухе.
Мрак под дворцовыми воротами ожил. Поднялся вверх, а потом обрушился вниз, сметая ворота и часть стены.
— Ты знаешь, что делать! – женский голос растёкся по площади.
Воин медленно опустил мёртвого тысячника на каменные плиты, шагнул вперёд, но остановился. Под ногами лежала маленькая золотая фигурка на тонком шнурке. Воин опустился на колени и осторожно прикоснулся пальцами к фигурке.
— Хранитель!
Площадь зашлась в последнем крике. Мрак растекался, становился всё гуще, закутывал людей в коконы, а потом хлынул в переулки, потому что так и остался голодным.
Тишина пришла в Шамру. И тьма.
Золотоволосый воин стоял на коленях возле тела мёртвого тысячника. Он крепко сжимал в кулаке золотую фигурку. И вспоминал.
— ААААА!
Безумный вопль разорвал тишину Шамры. Золотой Змей попытался сорвать ошейник, подаренный Таратой и закрывший душу Хранителя. Оковы не поддались.
Боль пронзила каждую клетку тела Змея. Боль от ошейника, боль от осознания. Боль от совершённого.
Но Золотой Змей, Хранитель Шамры – вспомнил кто он.
Не раб.
Не пленник.
Не тень голодной пустоты.
Он собрал последние силы и призвал горящий металл. Оттуда, из глубины земли.
И земля раскололась, выпуская на волю потоки огня. Уничтожая саму Шамру. И Тарату, которая сейчас была Шамрой.
Потому что голодную пустоту ни чем не наполнить. Даже жаром яркого солнца.
Огонь пришёл в Шамру. Тьма и огонь.
Автор: ZarazaMaza
Источник: https://litclubbs.ru/writers/8972-tanec-zhertvy.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: