— Да вы не волнуйтесь, Мария Николаевна, всё будет отлично, — с этой фразы началась наша новая, совсем другая жизнь.
Вот уж не думала, что эти слова — шутливая реплика Андрея на пороге — спустя год будут звучать как ироничное предостережение. Честно говоря, если бы кто-то заранее сказал мне, что зять поселится у нас "ненадолго", а потом прочно пустит корни — я бы только рукой махнула: у меня своей жизни хватит! Но Света так просила… А у меня и сердце не каменное.
Первое утро их переезда было особенным. В квартире — настоящее шевеление: запах кофе (я варю только в турке!), чей-то новый парфюм вперемежку с духами "Красная Москва", сквозняк, хлопающие двери, Света, бегущая из ванной с полотенцем на голове…
— Мам, где у тебя полотенца? — Звонкий голос дочери будто возвращает меня в прошлое — к моменту, когда она только закончила школу, такая же смешная и неуклюжая, вся в хлопотах и заботах.
— Там же, в шкафу! Андрюш, помоги Свете, на верхней полке, — откликаюсь я, и с опаской выглядываю из кухни.
Вот он стоит: уже "наш" Андрей. Чуткий взгляд, широчайшая улыбка, руки длинные — как-то неуклюже тянет полотенце к Свете.
— Ловко ты устроился, Андрюша,— тихо усмехаюсь себе под нос.
Он же с порога сказал: — Мария Николаевна, я человек непритязательный. Главное, чтоб Света была довольна!
Ага, конечно…
Утро проходит незаметно: хлопоты, какие-то коробки, вещи, чайник вскипает через раз (давно бы уже купить новый!), Андрей собирает шкаф… то есть как "собирает" — придерживает дверцу, а отвертку ищет, пока я уже десять раз всё сама перебрала.
— Мария Николаевна, а соль у вас где?
— Да на верхней полке, вот здесь…
— Да, теперь у меня две хозяйки! — подмигивает мне мой "гость" и улыбается по-детски светло.
В такие моменты становится тепло — впервые за долгие годы дом вновь наполнен голосами. Посуду мыть веселее втроём, под ту же старенькую музыку на радио. Кажется, вот оно — настоящее счастье: семья за одним столом, внучка Полинка (ей четыре, наша радость!) уже на руках у меня кружится, у всех дела, заботы, ожидание большого счастья. Вечером Андрей обещает:
— Я и с Полинкой, и на рынок могу сходить — только скажите!
И правда, в первые дни после их переезда всё казалось праздником. Андрей даже — для виду? — суетился по дому, помогал мне вытирать пыль с обоев, рассказывал что-то смешное. Света, светясь любовью, смотрела на мужа и шептала:
— Мама, как хорошо, что ты не против. Мы совсем на время, честно!
"На время"…
Это слово врезается мне в память. Тогда я ещё не знала — время и вправду умеет тянутся до бесконечности, когда за окном ноябрь, а внутри — чужой смех, слишком много тапочек в прихожей и на кухне каждый раз две кастрюли гречки вместо одной.
— Мам, а что делать с этим краном? Он капает уже минут десять, — Андрей подходит ко мне, когда я окунаю руки в холодную воду.
— Прокладку менять надо, — вздыхаю, отвлекаясь от мысли о недописанном уроке (старые привычки учителя не умирают — даже после пенсии я всё записываю аккуратно, как на доске).
— А ты умеешь? — спрашивает он просто, серьёзно, словно я мастер на все руки.
— Научилась, когда Света в первом классе была, — смотрю на него, как на взрослого ребёнка. — Андрей, загугли! Или, может, ты попробуешь?
— Не-е, я… В технике не разбираюсь. Лучше я Полинку погулять свожу, а ты пока разберёшься?
И вдруг — ловлю себя на том, что улыбаюсь. Ну, не Андрей — мужчина, а целая загадка! Всё пытается быть хорошим, простым, не напрягать никого — и в результате, кажется, напрягает всех понемногу…
Вечером я пишу в чате подруг: "Зять у нас теперь. Берегитесь, девочки!"
Кажется, будто всё съехало куда-то не туда. Легче не становилось — наоборот: с каждым месяцем тревожные мысли только множились. Кто бы подумал, что счастливая и уютная квартира так быстро станет похожа на оживлённый вокзал большого города — вечно кто-то заходит, кто-то шумит, кто-то требует места поближе к окну...
Света, дочка моя, совсем изменилась за этот год — домой прилетала, как ласточка вечером, уже усталая, в глазах — только желание поспать бы, а завтрак — потом. А Андрей, наоборот, будто выздоровел: то на кухне чай заваривает, то в гостиной с телефоном валяется, то смеётся во весь голос над чем-то в телевизоре — как будто жизнь прекрасна и не волнует его, на чьих плечах она держится.
Некоторое время я пыталась не замечать мелочей. Ну что поделаешь — молодой, ещё себя не нашёл, кризис мужских лет, наверное, а у меня-то терпения хватит... Но то терпение стало прореживать шум друзей сына — приходили, как к себе домой. И холодильник опустеет быстрей обычного, и стол как после бала — посуда горой, мазки салфеток по скатерти, даже сломанная ручка у дверцы так и осталась не починенной. Плита грязная, мусорный пакет переполнен. Пару раз попыталась аккуратно намекнуть — «Андрюш, помоги вынести, пожалуйста. Ты ведь молодой, мне тяжеловато...»
— Ага, сейчас, — отвечал он беззаботно. — Я только доиграю…
И, конечно, забывал. Потому что у него — «дела», а у меня, видно, только заботы.
К середине зимы бюджет стал трещать по швам. Я честно тянула на две пенсии: свою и Светину «добавку» от зарплаты — она ведь всегда оставляла деньги, никаких претензий… Но с той «добавки» оставалось копейки: платили за детский садик, путёвку, таблетки. На еду неделя впереди, а в портмоне — черезчур пусто. Стою вечером перед холодильником: половина буханки, пачка масла, да пары яиц в дверце.
С тех пор я стала считать рубли — буквально до копейки. Стишком вспоминались уроки:
"В бухгалтерии я была Айнштайн… а тут сама себя и учитель, и кассир."
Закончилось всё одним утром, когда в почтовом ящике нашлась проклятая красная квитанция — «Долг за коммунальные услуги». Не слыхала я такого за всю жизнь: красный цвет — это уже не напоминание, а почти приговор. Едва не подскочила от страха.
Также как в сердце вдруг заныло: "Может, стоит вслух сказать — не стерпится, не слюбится…"
В тот день на кухне шелестела тишина. Я решила попробовать по-простому, не утверждать, не обвинять — ну мало ли, может, не понимает, не привык… Может, у его мамы дома так было. Страх сказать лишнее боролся с желанием хоть раз услышать слова благодарности или просто — «Мам, давай делить поровну».
— Андрей… Тебе не трудно будет помочь с коммуналкой в этом месяце? Совсем тяжело выходит, — голос дрожал, слова тихие, будто просят об одолжении, а не о правде жизни.
Он дернулся от экрана телефона. С минуту смотрел на меня так, будто впервые видел…
— А разве не Света тебе помогает? Мы же, ну… у тебя в гостях. Это, вроде, твой дом… А я… ну, я же не хозяин, — выдал наконец, почесав затылок.
Да, понятно. Не хозяин. Гость на год. На два… Может, и навсегда?
Потом был длинный день. Дочка пришла уставшая, посуду мыла, вздыхала тяжело.
— Мам, я приду пораньше, куплю еды, ладно?
А вечером — привычное: Андрей с сыном рисует, я вяжу за столом, — и никто не говорит о главном.
Удивительно, как легко гость превращается в незваного, если забывает благодарить за тепло и хлеб.
Стало заметно — моя бывшая крепость теперь чужая: коридор уставлен чужими ботинками, даже полотенце на вешалке пахнет чужим мылом. Щёлкает дверь ванной — Андрей вышел, бросил футболку на стиральную машину, засмеялся ребёнку.
Где-то в этих мелочах я вдруг поняла — моя жизнь измельчала, сжалась до размеров крошечной комнаты, в которой ещё осталось место моим мыслям.
Особенно обидно было, когда друзья зятя вновь собрались вечерами, ничего не сказав мне заранее. Опять шум, опять хлопья грязной посуды, шутки, крики. Я сидела на кухне, перебирая старые письма в ящике, пряча раздражение — или досаду? А ведь раньше я сама зову гостей — потому что дома всегда был порядок и душевность.
«Ну вот, — думала я, — даже простое «спасибо» превратилось во фразу из другой жизни».
Дальше так быть не могло.
Но вот наступает понедельник. Вообще-то — самый обычный. За окном март, то ли снег, то ли дождик. Я с утра поймала себя на странном спокойствии — будто что-то внутри уже решилось, размолвилось, устоялось.
В этот день Света задержалась — какой-то отчёт, начальник капризничал. Андрюша пришёл поздно, с сыном на руках, бросил рюкзак у двери и… ушёл в комнату. Кухня — как после бури: крошки на столе, чай разлит, игрушки под ногами. Я присела на табуретку: под окном моросит, на душе… горечь и досада. Как будто все эти месяцы я торопилась жить не своей, а чужой жизнью.
Я не сразу решилась на разговор. Перебирала про себя слова: как не обидеть, но и не проглотить? Как сказать по-честному — ведь по-другому нельзя?..
Когда Андрей вышел на кухню налить чай — я вдруг поймала его взгляд.
— Андрей, — говорю тихо, — есть минутка?
Он остановился, удивился, даже кружку поставил осторожно.
— Конечно, что случилось?
Я смотрю на него и вижу: столько в нём беспечности, детскости — а ведь возраст уже.
Набрала воздух.
— Ты знаешь, ведь я за этот год, кажется, стала не хозяйкой, а… ну… обслуживающим персоналом. Я не против помочь, но… теперь дом не мой. Посмотри: даже полотенце не моё, даже плита не моя… да и кухня — только для тех, кто громче всех говорит. Ты ведь и в магазин ни разу не сходил, ни разу не вынес мусор без просьбы. Коммуналку тяну я и Света. Доходы — наши, расходы — общие, а помощи, кроме усталости дочки, я не увидела…
Он молчит, как будто только сейчас услышал меня по-настоящему.
А я неожиданно расплакалась — устала, наверное, держать себя в руках, устала считать каждую копейку, устала делать вид, что мне совсем не горько.
— Извини, если резко, — вытираю рукавом слёзы. — Но мне тяжело. Бюджет — дырявый, кухня — тоже дырявая. Доброта не вечно терпит, Андрей. Я не против семьи, но семейность — это когда все вместе, а не когда один с ложкой, а другой с кастрюлей.
Молчание затянулось, будто ком в горле.
В этот момент на кухню заходит Света. Видит, что оба мы — не в себе, и, не спросив, садится рядом. Руки дрожат.
Я впервые за долгое время решаюсь сказать и ей:
— Дочка, прости. Мы взрослые, а живём, будто на птичьих правах. Мы ж семья… Помогайте, прошу вас. Или… может быть, вам пора снять квартиру — я помогу, чем смогу, только чтобы не рушить отношения окончательно. Это ведь не вечно длится…
Она долго молчит. Потом обнимает меня за плечи:
— Мам, ты права. Мы с Андреем просто… привыкли, наверное, что всё само, что ты всегда справишься. А ты не должна одна всё это тащить.
Смотрит на Андрея — тот молчит, глаза опущены, но явно переживает — будто только сейчас понял, сколько «гостя» в его каждом дне.
Долго мы сидели, молчали, плакали… А потом начали перечислять — кто что может делать, кому что по силам. Света согласилась сама говорить с Андреем по поводу денег и домашних дел.
Андрей тихо пообещал: — Буду помогать. Прости, если обидел…
Тяжесть ушла не сразу, но с кухни будто ушла чужая скученность: стало легче дышать.
— Мам, ты правда выдержишь одна?.. — спросила Света тем же вечером, когда муж с внуком ушли в комнату.
Какое-то новое, взрослое смущение читалось на её лице — не дочерняя жалость, а благодарность. Глаза усталые, но впервые нет этой вечной вины, что выселит и пропадёт вдали от корней.
Я ухмыльнулась — кто-кто, а я уж одна не пропаду.
— Светик, сколько можно взрослым детям сидеть на мамином диване? Ты у меня умница, всё у тебя получится.
Растерянно улыбнулась — и сама себе не поверила: ведь всё равно страшно. Но отпустить — оказалось проще, чем тащить за троих.
*Следующие дни прошли словно во сне*. Суетливая сборка коробок, звонки по объявлениям, прощёлкивание ключей в замках, хлопки дверей.
В коридоре стали расти стопки сумок, возле входа — коробочка с их обувью, игрушки в уголке. В кухне — новый хоровод: «Мам, а куда положить утюг?», «Мам, у тебя лишняя сковородка есть?»
Всё до боли знакомо. Сотни раз я помогала Свете собраться — в садик, к подруге, в институт, но впервые — чтобы уйти «во взрослую», окончательно.
В последние сутки перед отъездом я сварила её любимый борщ. Добавила побольше перца — чтобы согревал на новом месте.
А на десерт испекла пирог с яблоками.
— Смотри, Света, как в детстве. Запах запоминай, — улыбаюсь, нарезаю.
Она смеётся, уже легче.
— Мам, ты у меня — как тыл. Только не скучай, ладно? Мы будем часто писать и приезжать.
— Буду, куда я денусь, — шучу сквозь слёзы.
Андрей этих прощальных хлопот почти не замечал — нервно разглядывал какие-то списки в телефоне, косился на коробки. Впервые сам предложил:
— Я поищу подработку, Света. Надо хвататься за всё сразу…
В его голосе прорезалась какая-то новая нотка — взрослость, что ли? Или просто страх? Неважно — главное, процесс пошёл.
Когда дверь за ними захлопнулась, тишина в квартире вдруг стала громче, чем хохот гостей за последний год.
Я прошлась по комнатам. Там, где стояла кроватка Кирилла, — уже пусто. На вешалке в коридоре пустая петелька, вместо куртки Светы.
Самое время заплакать?
А вот и нет.
Я варю себе свежий кофе — *сама для себя*. Некуда спешить, никто не зайдёт с полными руками пакетов.
Снимаю со стены семейное фото. Протираю, ставлю ближе.
На сердце сразу легче.
Звонит Света:
— Ну что, мам, мы устроились. Комнатка маленькая, но какая уютная, своё всё.
В её голосе — радость, есть какой-то весёлый мандраж, как в детстве перед первым походом в школу.
— Горжусь тобой, — прошептала я, уже не пряча слёз.
Вечером я беру в руки вязание — впервые за год не из-за нервов, а просто так, для себя. В квартире теперь слышно щёлканье спиц — не детский плач, не футбол по телевизору, не щёлканье чипсовых пакетов.
Я думаю: любовь к детям — не только в пирогах и прощении долгов. Она ещё и в праве ребёнка самому отвечать за свои счета. Учителю неспроста легко отпускать учеников — даже своих, самых родных.
Я больше не наёмная служанка в собственном доме. Я — Мария Николаевна, хозяйка своей маленькой, но настоящей жизни.