— Ну что, давайте, — выдохнула я, собирая осколки голоса в кулак. — Мама, Евгений. Нам нужно это решить.
Мама молчала. Она и раньше так делала — не вмешивалась: «Вы, дети, сами разберитесь». Но сейчас её плечи были сутулее, чем обычно, и в глазах резал страх, такой беззащитный, почти детский.
Евгений опоздал минут на двадцать. Ворвался стихийно, на ходу снимая шарф, сбрасывая перчатки, как будто торопился не на семейный совет, а на чёрт знает какую встречу.
— Здрасьте, — буркнул он, не глядя на меня, и тут же распорол тишину злым: — Долго мне тут?
Долго...
Я знала, что будет непросто. Но всё равно — эта нотка раздражённой спешки, будто он пришёл только ради галочки, задела сильнее, чем руки от горячей плиты. Говорить хотелось совсем не о деньгах, а начать с простого:
— Женя, как у тебя дела?
Но задалась другой задачей: себя защитить.
— Не знаю, как долго, — я выдохнула слишком громко, уже с трудом прижимая дрожь к губам. — Пока не договоримся.
Он сел напротив, зацепился взглядом за мамины руки, и вдруг защёлкнул пальцами:
— Так, к чему эти разговоры? По закону делится всё пополам — и точка. Ты зачем затеяла эту сцену?
Сколько раз я уже прокручивала этот момент в голове. Думала — договоримся, как взрослые люди. Но тут, при матери, при том невидимом зрителе из детства, который всё ещё требует «не ссорьтесь», вся моя исписанная черновиками речь склонилась к чему-то совсем иному. Пришлось опереться на факты.
— Женя... Понимаешь, за последние десять лет я одна занималась ремонтом, платила по квитанциям — а ещё мама… когда ей было по-настоящему плохо…
Я замялась, вдруг пожалев, что бросаю матери воспоминание о прошлогодней бессилии. — Я не хочу делить, будто ничего не произошло. Я предлагаю: часть квартиры — маме, чтобы ей было на жизнь. И учесть мои расходы, мой вклад...
Он перебил резко, будто боялся, что мои слова задуют его упрямство, как сквозняк глупую свечу:
— Всё равно пополам! — в голосе — ни сомнения, ни тени жалости. — Никто тебя не просил всё это делать. Так что это твои проблемы, Лида.
— Женя! — вмешалась мама, будто не своим голосом, нервно стягивая платок до белизны в пальцах. — Не говори так...
Но он уже отвернулся, упрямо уставившись в окно.
— Я что, виноват, что ты сюда зачастила? У меня своя семья. Свои заботы. Есть закон, есть правила...
Я вдруг почувствовала: вот сейчас — словно переходишь по тонкому льду над пропастью. Если промолчать, всё будет как раньше: я виноватая, он — деловой.
Я молчала слишком много лет.
Больше не хочу.
Долго висела тишина, только стрелки часов позвякивали: полвосьмого. За стеной соседка поставила чайник — по характерному щёлку я всегда знала время.
Я поднялась, достала папку — старую, помятую, ещё с моего института. Там — чеки, чеки, пачки квитанций...
— Я специально все собирала, Женя. Хочешь — можешь посмотреть.
Я выложила пачки прямо на стол, между нами, как карты в дурацкой семейной игре.
Он не поднял глаз, только губы сжались.
Мама же отвернулась к окну, будто вот-вот расплачется.
— Я же... не для себя, — голос почему-то снова сбился до шёпота. — Для мамы. Для папы. Для всех нас...
— Те-бе надо — ты и платила, — бросил он, собираясь уходить. — Я не участвовал — значит, не должен.
— Женя! — вскрикнула мама.
Но дверь захлопнулась. Стекло в окне звякнуло на рассвете, словно это тоже кто-то не заметил.
В тишине глухо дышал радиатор. Я почувствовала — впервые не только обиду, но и злость.
Почему же всё снова — пополам?
— Евгений, — я приглушённо вздохнула, пытаясь сопротивляться нарастающему внутри раздражению, — посмотри на квитанции, вот копии за коммуналку за последние годы… Вот чеки на лекарства, продукты, сантехника… Да и просто — время, которое я здесь оставила.
Он, даже не взглянув на бумаги, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.
— Да никто тебя не просил, Лид. Это твой выбор был — заботиться. А теперь хочешь и деньги за это?
— Я маме помогала, нам всем, — голос у меня предательски дрожал, — ты бывал здесь? Помнишь вообще, когда последний раз навещал маму по-настоящему, а не по дороге на дачу?
Евгений хмыкнул, будто усмехнулся — нет, скорее, рассердился:
— Хорошо, хочешь суд — давай судиться. Всё равно квартиры у тебя больше не будет, всё по закону делится.
— По закону, говоришь… А по-человечески? — почти шепотом перебила я, не выдержав. — Жизнь нашей матери, её здоровье — для тебя так, просто запись в документах?
— Не драматизируй, Лида. Мне тоже нужны эти деньги.
Он бросал короткие, злые взгляды, будто искал поддержки. А Мария…
Мама тихо сидела в уголке кухни, закутанная в серую шаль. Смотрела в чай, в котором давно остыл сахар. Иногда тихо всхлипывала, едва слышно, но так колко, что каждый звук отзывался у меня в груди.
— Дети…— одними губами, почти беззвучно.
Я вдруг чувствовала не только злость. Что-то горячее, горькое, как ржавый ключ на языке. — Я устала — вот до кости устала — постоянно быть хорошей, заглаживать углы. Мне казалось, вот только стоит уступить, и всё будет по-прежнему.
— Мам, — я подошла к ней, взяла за руку. Она не сопротивлялась, но ладонь была ледяная, маленькая в моей.
— Ты не бойся, — вдруг вырвалось у меня, — я не дам тебя в обиду, как бы там ни было.
Тут Евгений зазвенел ключами в кармане, резко поднялся.
— Я сам всё узнаю у юристов. Деление — по долям. А всё твоё — оторви и выбрось!
Дверь хлопнула так, что тряхнуло сервант — мама всхлипнула. Я устало провела ладонью по лбу…
Дом стал вдруг очень тихим — в этой тишине я на самом деле услышала себя. Неужели… вся моя жизнь — про соглашательство и вечные уступки? Я не знала, как иначе — но не хотела больше.
Я открыла ноутбук, листала папки: копии платежек, чеки, расписки. Каждый рубль, каждая пачка таблеток, каждая зима без ремонта — это был тоже выбор. Мой вклад. Неужели у меня нет права на это?
Прошла неделя. Мама стала ещё тише, чуть сутулей, чем всегда — в гостиную заходила редко.
В какой-то вечер я услышала, как она вечером плачет на кухне:
— Лида… я не хотела ссоры. Зачем всё так?
Я опустилась рядом с ней на табурет.
— Мам, по-другому — нельзя. Я больше не могу молчать. Мне важно… быть услышанной хоть раз.
— А если он не поймёт?
— Значит, я сделала всё, что могла.
В тот же вечер я написала юристу. Записалась на встречу. Странное новое ощущение — всё ещё страшно, но впервые — легко, будто надышалась ветром весенним. Не знаю… Неужели я правда что-то могу изменить?
Когда я шла на консультацию к юристу, воздух казался густым, будто его можно резать ножом. Болели колени, ныли щеки от бессонной ночи. Автобус тряс, пассажиры обсуждали картошку и пенсию — а я мысленно прокручивала возможные разговоры с братом, суд, разносила варианты исхода на «до» и «после». Оказаться по эту сторону баррикады — странно и страшно.
Кабинет был прохладным — белые стены, стопки документов, аккуратно заправленный хвост девушки-секретаря…
— Присаживайтесь, — улыбается юрист, женщина лет сорока пяти. Я машинально поправляю сумку на коленях, тяну к ней пухлый конверт.
— Там… в общем, всё, что я собрала.
— Посмотрим.
Мы углубились в бумаги. Юрист отмечала:
— Вот чеки, хорошо. Контракты, платежки — отлично. Ага, расходы на продукты, лекарства, ремонт — всё на вас оформлено…
Она не торопилась — вела ручкой вдоль строк, задавала уточняющие вопросы:
— А брат участвовал финансами?
— Нет. Только приезжал изредка — ну, на праздники, подарки маме.
— Значит, факт вашего вклада подтвержден и документально, и… свидетелями — мама?
— Конечно. Она всё видела.
— Лидия Николаевна, — юрист внимательно, почти бережно посмотрела мне в глаза, — по закону наследство делится пополам, но ваш вклад можно попытаться учесть. Есть варианты: соглашение сторон, либо — суд. Только предупреждаю: это непросто. Многое будет зависеть от воли вашего брата — если он не сменит позицию, придётся идти до конца. Готовы к этому?
Я погладила юбку ладонью — ткань дрожала, как я сама.
— Я… впервые. Не ради денег. Чтобы меня заметили, чтобы не прошли мимо — пусть даже через крик.
На обратном пути я вглядывалась в запотевшие окна автобуса — снаружи сырой день, дворы, лужи, в подъездах сушат старые ситцевые покрывала. То и дело вспоминались детали — папины сильные руки, как он всегда делил всё «до копейки», у мамы вечно хватало на хлеб и соль, но своих желаний она отдавала дочери и сыну. Я — старшая, должна быть крепкой. Но когда все так думают, в какой-то момент внутри накапливается пустота…
Вечером Евгений позвонил. Я ожидала чего угодно, только не лёгкой, даже удивлённо-спокойной его интонации:
— Лида, ты что — собралась судиться?
Вопрос без осуждения. Я глубоко вздохнула:
— Я… собираюсь защищать то, что считаю справедливым.
— Тебе это важно?
— Важно. Очень.
Стало тихо на линии, только чьё-то дыхание пересекалось между нами.
— Ладно… давай поговорим. Без мамы. Наедине.
Меня тряхнуло ощущением перемен. Нет, это не победа — но… какая-то пуговка на душе перестала давить. Нужно просто быть собой, больше ничего… ни для кого, кроме себя и мамы.
Перед встречей — снова тревога.
Я перешла через двор — поздний вечер, фонари отсвечивают на мокром асфальте, пахнет печёным хлебом из пекарни на углу, в окнах — силуэты, у кого-то чайник завывает, у кого-то — вечерние новости… Будто бы всё идёт своим чередом, кроме одной квартиры, в которой не осталось ни одной прежней тени.
— Привет, Лида, — Евгений курил на лестничной клетке, привычка детства — прятаться с папой от мамы.
Он притушил сигарету, открыл дверь. На кухне — лужица света, тёплый носок висит на батарее, чашки выстроились в рядок, будто послушные школьники.
— Садись.
Дальше разговор шёл не как про доли — как про старые обиды, недоговорённости, молчание, вину, которую носят все, даже если делают вид, что не носят.
Я начала:
— Женя. Я не хочу войны — и не хочу молча отдать тебя своё, а главное — мамино спокойствие.
Он наклонился к столу:
— Ты думаешь, мне денег легко просить? Просто… у меня всё не клеится. Понимаешь?
— Понимаю. Только… если снова молчать, ничего не изменится.
Минут десять мы молчали. Слышно было, как тикают старые настенные часы.
— Давай… завтра, при маме, поговорим ещё раз. Пусть всё прозрачно.
Я улыбнулась. Впервые за долгое время — не из жалости, не для приличия, а потому что внутри сработал какой-то маленький ремонт. В самой себе.
Наступило утро следующего дня — привычное, до легкой боли знакомое. Я проснулась раньше всех. Долго лежала с открытыми глазами, слушала редкое посвистывание ветра за окном и притихший дом. В такие моменты прошлое кажется таким же близким, как цветочный узор на старой маминой ночной сорочке: просто надо закрыть глаза, и ты — снова в детстве, где всё проще и надежней…
Поставила чайник, достала сметану — мама любит свежую, перемешанную с сахаром. Пока дожидалась вскипания, глянула в окно: во дворе пробирались через промокший клён две девушки с собаками, на скамейке одиноко сидела соседка Нина Илларионовна с газетой. Жизнь продолжается, как ни крути.
Мама вышла в кухню молча, укутанная в тёплый платок. Лицо её было уставшим, взгляд почему-то робким. Я еле выдавила:
— Доброе утро, мам. Как спалось?
— Да как всегда… Больно в ногах, — устало, с надломом, но без претензий. — Лида, сегодня же Женя придёт?
Кивнула.
— Всё правильно, пора расставить точки. Давай спокойно.
Пришла пора встречаться лицом к лицу — и с братом, и с тенью старых недомолвок. Я приготовила кухню как к празднику: вымыла окна, вытряхнула скатерть, поставила на стол мамины любимые маргаритки в банке. Чайник кипит, витает запах ванили — такая милая предвечерняя суета, когда ждёшь не гостей, а перемен.
Звонок настойчивый: Евгений уже здесь, без привычной задержки-наполеонщины.
— Заходи, Жень!
Он снимает обувь тихо, будто боится разбудить кого-то ещё. Заходит на кухню, останавливается у порога, замирает.
Мама смотрит в окно, но чувствую, как напряглась — руки сложены, губы прижаты.
— Присаживайтесь, — говорю я, будто издалека слышу свой голос.
Долгая пауза. Только тикают часы и потрескивает конфорка на плите.
— Мама, — начинает Евгений, — я… неправильно себя веду, наверное. Прости. Сначала думал, что так… проще: пришёл, долю взял — и всё. А теперь не могу спокойно на тебя смотреть.
Мама долго молчит, потом поднимает на него глаза:
— Женя. Лидочка всё вынесла на своих плечах. А я — уже старая, что ни суд, что ни скандал — мне это в тяжесть. Ты — мой сын, родной, твоя сестра — часть меня. Я не могу выбирать между вами, но хочу, чтобы вы договорились.
Звучит просто, а груз — неподъёмный… Затаилась и я.
— Я не спорю, — Евгений сжал руки, — доля твоя, Лида. Большинство делала ты. Мне, может, неудобно признавать, но так оно и есть. Если что, помогу… маме или тебе. Просто потом… когда смогу.
Я сглотнула. Щёки горели, будто кто лупит по ним мокрой тряпкой.
— Спасибо, Жень. Мне не деньги, мне… важно было, чтобы ты слышал.
Мама вдруг заплакала, дрожащими руками вытирая невидимые слёзы из-под очков.
— Господи, детки, ведь что-то мы, получается, правильно сделали, раз вы так вот, по совести…
Все трое мы молчали, проваливаясь кто в какую память: кто — в бушующую молодость, кто — в забытый огород с малиной, кто — в нерожденные слова.
— Просто давайте вместе справляться, — вытираю нос платком, — никому не дам забыть, что мы семья.
Словно рассеялся глухой туман: стало легко, можно дышать. Даже обычная овсянка с вареньем вдруг показалась самой вкусной в мире.
В этот миг домовитость простых вещей, щемящая память о былом и хрупкость родственных уз обернулись главной победой. Я услышана. Я не одна. И даже если всё ещё впереди — силы найдутся.