Август. Жара. Клиника с утра как вокзал — кто с укусом осы, кто с ожогом от плиты, кто просто «грустит с морды». Только зашёл домой, скинул куртку, хотел включить вентилятор — звонит Таня.
Таня — то ли дальняя родственница, то ли просто человек, с которым мы вместе праздновали чей-то юбилей в 2008 году и с тех пор периодически считаемся «своими». Звонит с таким голосом, будто уже всё, конец.
— Петя, ты не занят?
— Пока нет. А что?
— У нас беда. Малыш не ест. Не пьёт. Не встаёт. Мы на даче, но можем ехать в город — только скажи куда!
Малыш — это их лабрадор. Настоящий маменькин сын. В меру упитанный, вечно с глазами «я хороший». Ну не тот, кто в два года резко превращается в овощ.
— Он дышит?
— Да. Но вяло. Я даже мясо принесла — отказался!
Вот тут я напрягся. Отказ от мяса — это в собачьем мире как отказ от сметаны у кота. Признак серьёзный.
Спрашиваю:
— Температуру мерили?
— Нет! А как?
— Под хвост.
— Я не могу. Это… это вообще законно?
В трубке слышны хлопанья — Таня явно бегает по участку, передаёт трубку кому-то другому, возвращает. Потом включается её муж Витя:
— Петя, он у нас прям потух, честно. Не играется, не гавкает, лежит под грушей, как чучело. Может, тепловой удар?
— А в доме сколько градусов?
— Мы на улице всё время. Тут хорошо, тенёк, шашлычок…
Вот это слово я отметил про себя.
Шашлычок.
— Я могу заехать, — говорю. — Я вас всё равно когда-то обещал проведать. Заодно и пса гляну.
— Приезжай! Только, пожалуйста, никому не говори, что ты ветврач, а то соседка услышит и всех своих кошек приведёт!
Соседка — это вообще легенда. У неё шестнадцать кошек, два попугая и кот по кличке Инсульт, который пережил троих мужей. Но сейчас — не о ней.
Через полтора часа я был на даче.
Классика жанра: домик из бруса, скатерть в клеточку, пластиковые кресла, откуда встаёшь с отпечатками на ногах. И дым от мангала — густой, как в парной.
На крыльце встретил Витя с мясной вилкой наперевес.
— Петруха! Спасай! Он у нас в отключке!
— Где больной?
— Вон под грушей. Утром вроде вилял, а теперь всё — как неживой.
И правда.
Под грушей, на идеально политом газоне, лежал Малыш. Лапы растопырены, язык в сторону, пузо на выкат. Вид имел… сытый. До предела.
Я ещё не подошёл, а уже знал — это не температура.
Это пиршественный коллапс.
Пока я шёл к лежачему пациенту, мимо промелькнул ребёнок в панаме с крылышком от курицы в руке. Потом второй. Потом дядя какой-то с шампуром. Таня нервно поправляла скатерть, а Витя пододвинул мне табуретку и сказал трагическим голосом:
— Вот он. Гляди.
Я присел рядом.
Малыш лежал на боку, тяжело дышал, глаза полуприкрыты, живот — как набитый мешок. Под лапой — что-то, напоминающее огрызок от купаты.
Я постучал по животу — тихий барабанный звук. Не вздутие, но очень близко. Слизистые розовые, лимфоузлы нормальные, пульс есть. Просто — пёс вне мира.
— Он вообще ничего не ест, — шепчет Таня. — Даже курочку. Даже печёнку. Даже любимую сосиску!
Я уже чувствую, как во мне шевелится профессиональное подозрение. Потому что живот у собаки не просто полный. Он радостно переполнен.
— А до этого ел?
— Ну конечно! Всё, что любименький хотел. Мы же на даче, тут еды полно.
— И кто его кормил?
— Все понемножку… ну, бабушка, может, больше всех. Она его любит.
Ага. Вот мы и подошли к источнику трагедии.
Пёс не стонал, не скулил. Он лежал с выражением лица, как у человека, который съел третью порцию оливье под Новый год и осознал свою смертную природу.
Я наклонился к уху:
— Ну что, брат, шашлычка переел?
Он не ответил. Но глазом дёрнул.
Я обернулся к Тане:
— У него, скорее всего, пищевое переедание, если не сказать культурное преступление.
— Что, отравление?
— Нет. Отсутствие чувства меры. У него сейчас в животе — праздничный банкет. У меня вопрос: кто его кормил последним?
Таня замялась. Витя показал глазами на веранду:
— Бабушка. Там сидит. Она его жалела.
Иду к бабушке. Она сидит на лавочке, вся в белом, лицо строгое, перед ней — фарфоровая тарелочка с остатками куриных костей и хрустящей корочки.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, милок. Ты, наверное, наш ветеринар?
Я киваю. Она смотрит пристально.
— Ты скажи, он не помрёт? А то он такой умный. Он мне глазом подмигнул, когда я дала ему сало.
Я молчу.
Она продолжает:
— Я ему по чуть-чуть. Ну, сколько в собаку влезет. Печёночку, кабанчика, ну и косточку. Без косточки — это же не собака, а вегетарианец.
Я внутренне вжался в себя.
— А вы в курсе, что у собак другая анатомия, и кости — это не десерт, а билет на операционный стол?
— Ну, он же грыз. Ему нравилось. Как я могу запретить радость?
Вот тут я понял: никакие лекции не помогут. Только дозированная правда и забота о самой бабушке.
Вернулся к Малышу. Он уже слегка приподнял голову. Видимо, услышал, что порция от бабушки больше не поступит.
— Я дам вам сорбент, режим и жёсткий запрет на шашлыки, — говорю. — Иначе в следующий раз это будет не смешно. А дорого.
— Мы всё поняли, Петя, — сказала Таня. — Больше ни грамма. Только корм. Только вода.
А бабушка тихо прошептала:
— А вдруг он тоскует по моей кухне?..
Малыш очнулся к вечеру. Ну как очнулся — перевернулся на другой бок, громко вздохнул, и посмотрел на меня с тем самым выражением:
«Не бей, я сам страдаю».
Я оставил Тане инструкцию крупными буквами:
— День голодной паузы.
— Только вода.
— Никаких косточек.
— Сорбент по весу.
— Корм — с завтрашнего утра, по чуть-чуть.
— Я всё запишу, Петя, правда. Он же нам как ребёнок.
— Отлично. Значит, начнём с того, что детей не кормят жирной корочкой с мангала.
Таня кивнула. Витя кивнул. Даже дети, похоже, поняли — хотя продолжали грызть шашлык.
А бабушка…
Бабушка молчала.
Сидела на веранде, щёлкала семечки и смотрела на меня, как на гестапо, которое отобрало у любимого солдата еду на фронте.
За ужином семья соблюдала торжественное молчание, будто на поминках по шашлыку.
Пёс лежал в тени, демонстративно отвернувшись от стола.
— Он, кажется, на нас обиделся, — прошептала Таня.
— Нет, — сказал я. — Он думает, что вы его разлюбили. Потому что еда = любовь. А вы перестали кормить. Так что сейчас вы в стадии «пережить расставание».
— А мы можем ему… ну, хоть сухарик?
— Только если сами с ним будете потом лежать на УЗИ.
Перед отъездом я ещё раз осмотрел Малыша.
Он уже выглядел живее: глаз блестел, хвост чуть дрогнул, даже губу поднял, будто хотел зевнуть — или зарычать на меня.
Значит, жить будет.
— А бабушке скажи, пожалуйста, — просит Таня, — но мягко. А то она считает, что мы просто не умеем «угощать по-человечески».
Я подошёл к бабушке.
— Ваш пёс поправится.
— А я вам говорила — у него здоровье богатырское. Он у меня на кабане с трёх месяцев.
— Бабушка… кабан — это не профилактика, это вектор угрозы.
— Ну что вы заладили, молодой человек. Я своего мужа сорок лет на свинине кормила — и ничего.
— Простите, а вы его где похоронили?
Она на секунду зависла, но, кажется, всё поняла.
Уезжал я под «ураган благодарности».
Обняли, накормили (меня, не пса), вручили банку малосольных огурцов «на всякий случай».
Малыш провожал взглядом с лёгкой грустью, будто говорил:
«А ты мне нравился. Пока не запретил еду.»
Через два дня пришло сообщение:
«Петя, всё хорошо! Малыш снова весёлый! А бабушка теперь кормит соседского кота. Ты когда будешь в районе — заедь, пожалуйста...»
Я прочитал, усмехнулся и подумал:
Шашлык — это не диагноз. Это образ мышления. А бабушка — пример в чистом виде.