Вечер накрыл город свинцовым одеялом, и Марина почувствовала, как усталость просачивается в каждую клетку. «Просто вымоталась, — решила она, — до подушки бы добраться». Но утро не принесло облегчения. Голова гудела чугунным колоколом, а ноги, словно ватные, отказывались держать. Всё-таки разболелась.
Звонок директору был коротким. Он ценил своего главного бухгалтера — толковые специалисты на дороге не валяются — и без лишних вопросов отпустил отлежаться.
— Только не геройствуй, Марина, поправляйся как следует, — прозвучал в трубке его басовитый голос.
— Мам, может, всё-таки врача? — с тревогой спросила Алиса, поправляя на плече рюкзак.
— Нет, доченька. Чай с малиной — мой лучший доктор, — слабо улыбнулась Марина. — Отлежусь, и всё пройдёт.
Когда за дочерью закрылась дверь, Марина, проглотив таблетку, снова рухнула в постель. Проснулась она ближе к полудню от настойчивого, требовательного звонка в дверь. Гонг. Так противно и резко в их квартире звонил только он.
«Кого там принесло? Алисе рано, да и ключи у неё свои. Соседи? Знают, что я на работе…»
Звонок повторился, на этот раз длинный и нетерпеливый, словно кто-то вжимал кнопку пальцем до побелевших костяшек.
— Да нет меня дома, глухие, что ли? — прошептала Марина в подушку, надеясь, что незваный гость уйдёт.
Но он не уходил. С трудом поднявшись, Марина накинула шаль и, шаркая тапками, побрела к двери. В глазке виднелся размытый силуэт — женская фигура, небрежно нахлобученная шапка. «Наверное, кто-то с работы, бумаги срочные…»
Она повернула ключ. На пороге стояла она. Та, чьё лицо Марина видела каждый день в своей дочери. Те же пронзительно-голубые глаза, тот же изгиб пухлых губ. Только у Алисы волосы были цвета тёмного каштана, а у этой из-под шапки выбивались сожжённые пергидролем кудри. Шестнадцать лет, мешок лишних килограммов и паутинка морщин не смогли скрыть этого фамильного сходства.
— Узнала? — хрипло усмехнулась гостья.
Внутри у Марины всё оборвалось. Шестнадцать лет назад та приходила, чтобы отдать. Теперь, значит, пришла забрать? Спохватилась? Первым желанием было захлопнуть дверь перед её лицом, но женщина, будто прочитав её мысли, мёртвой хваткой вцепилась в ручку с той стороны.
— Что тебе нужно, Жанна? — голос Марины сел, превратившись в сиплый шёпот.
— Как неласково. В дом-то пустишь? Поговорить надо.
— Нам не о чем говорить. Всё было сказано шестнадцать лет назад.
— Ошибаешься. Есть о чём. Об Алисе.
— Поезд давно ушёл! — гневно сверкнула глазами Марина. — Ты продала мне её. Забыла?
Жанна скривила ярко накрашенные губы в едкой ухмылке и с силой дёрнула дверь на себя. Ослабевшая Марина отлетела назад. В этот момент на лестничной клетке этажом выше хлопнула дверь, и, не желая устраивать сцену для соседей, Марина отступила вглубь прихожей, пропуская Жанну внутрь.
— А ты неплохо устроилась, — обвела та взглядом квартиру. — Чего бледная такая? От страха или хворь приключилась?
— Говори, зачем пришла, и убирайся. Алиса скоро вернётся, — отрезала Марина, прислонившись к стене, чтобы не упасть.
— А это уж как договоримся, — ледяной взгляд голубых глаз, казалось, буравил насквозь. — Я ведь соскучилась. Хочу с дочерью познакомиться, наверстать упущенное.
У Марины запульсировало в висках. Это было хуже, чем она могла себе представить.
— Ты не посмеешь.
— Ещё как посмею. Или… ты можешь купить моё молчание. И моё отсутствие в её жизни.
Кроваво-красные губы снова растянулись в улыбке. Шантаж. Грубый и беспринципный. Мама была права, такие не успокаиваются.
— Сколько? — задыхаясь, выдавила Марина.
Жанна назвала сумму. Сумму, которой у Марины не было и быть не могло.
— У меня нет таких денег.
— Это не мои проблемы. Найди, — равнодушно бросила Жанна. — Даю тебе два дня. А заявишь в полицию — пеняй на себя. Я скажу, что это ты меня нашла и умоляла продать ребёнка. А документы как подделала, а? Тоже купила? У тебя проблем будет больше, милая.
Когда за ней наконец захлопнулась дверь, Марина сползла по стене на пол. «А почему я должна ей платить? — билась в голове отчаянная мысль. — Она ведь придёт снова. И снова. Этому не будет конца…» И сквозь пелену бессилия и страха пришло единственное, самое страшное и самое правильное решение. «Я всё расскажу Алисе сама».
Вечером, когда Алиса вернулась из школы, дом встретил её гнетущей тишиной.
— Мам, тебе хуже? Ты как привидение! — испугалась дочь, увидев бледное лицо матери.
Марина взяла её за руки. Ладони у Алисы были тёплые, живые.
— Алиса, сядь. Я должна тебе кое-что рассказать. То, что должна была рассказать много лет назад… Ты моя дочь. Самая любимая и единственная. Но… я не та, кто тебя родил.
Алиса отдёрнула руки, словно обожглась. Её лицо превратилось в маску недоверия и ужаса.
— Ты… что ты такое говоришь? Ты бредишь?
— Сегодня приходила твоя биологическая мать, — бескровными губами произнесла Марина и, задыхаясь, рассказала всё. О смерти отца, об отчаянии, о женщине на пороге с крошечным свёртком и о сделке, которая подарила ей дочь, а той женщине — деньги.
— То есть… вся моя жизнь — это ложь? — тихо, с ледяной яростью в голосе спросила Алиса. — Ты меня купила? Как вещь в магазине?
— Нет! Я спасла тебя! Она хотела оставить тебя в роддоме! Твой отец… он хотел, чтобы ты жила с нами!
— А ты просто заплатила и молчала шестнадцать лет! — Алиса вскочила, её глаза метали молнии. — Где она? Я хочу её видеть!
— Она придёт послезавтра… за деньгами.
— Дай мне её адрес! — потребовала Алиса.
Марина написала на листке бумаги адрес, который когда-то раздобыла через старых знакомых с завода, «на всякий случай». Алиса выхватила листок, накинула куртку и бросилась из квартиры, хлопнув дверью.
Марина не спала всю ночь. А на следующий день, когда она уже потеряла всякую надежду, раздался звонок. На пороге стояла Алиса. А за её плечом — Жанна, с растерянной и одновременно торжествующей ухмылкой.
— Вот, решила познакомить мать с дочерью. Ты же не против, мамочка? — ядовито процедила Жанна, входя в квартиру.
Марина посмотрела на Алису. В глазах дочери стояли слёзы, но в них была стальная решимость.
— Я задала ей несколько вопросов, — твёрдо сказала Алиса, глядя не на Марину, а на Жанну. — Я спросила, любила ли она отца. Она ответила, что он был просто «вариантом». Я спросила, почему она меня бросила. Она начала рассказывать про деньги. Я спросила, скучала ли она по мне хоть один день за все эти годы. — Алиса сделала паузу, её голос дрогнул. — Она не смогла ответить.
Жанна дёрнулась, её лицо исказилось.
— Да что ты понимаешь в жизни, соплячка! Я тебе жизнь дала!
— Ты не дала мне жизнь, ты от неё избавилась, — отрезала Алиса. Она повернулась к Марине, которая стояла, вжавшись в стену, и вся её поза кричала о боли и любви. — А жизнь мне дала она. Моя мама. Каждый день. Бессонными ночами, когда я болела. Своими обедами. Своими тревогами. Своей любовью. — Алиса подошла к Марине и взяла её за руку. Затем повернулась к опешившей Жанне. — Моя мама — вот она. А ты — чужой человек. Уходи. И больше никогда не приходи. Денег не будет.
Жанна смотрела то на одну, то на другую. Её лицо, лишённое маски самоуверенности, стало жалким и злобным. Она что-то прошипела, похожее на проклятие, и вылетела из квартиры.
В наступившей тишине Алиса крепко обняла Марину.
— Мам… прости меня. Я должна была… я должна была сама всё увидеть и услышать.
— Я всё понимаю, доченька. Всё, — шептала Марина, гладя её по волосам и чувствуя, как многолетняя ледяная глыба страха в её груди наконец-то тает, уступая место теплу. — Я люблю тебя.
Жизнь продолжалась. Жизнь самых близких и родных людей — мамы и дочки. Одной, единственной мамы.
«Ваши дети — это не ваши дети. Они сыновья и дочери тоски Жизни по самой себе. Они приходят благодаря вам, но не от вас, и, хотя они с вами, они не принадлежат вам».
— Халиль Джебран