Вышла я замуж не за мужчину. За комплекс. За придаток к свекрови. За что-то аморфное, с глазами, как у побитой собаки, и с голосом, который вечно звенит между двумя женщинами: «Ну мам… ну она же не со зла…» или «Наташ, ну ты её пойми, она старается…»
А я пыталась.
Поначалу думала, что всё пройдёт. Что он просто «немного домашний». Что это потому что у них так заведено, что семья у них близкая, что бабушка с дедушкой растили, пока мать работала в три смены — ну это же вроде как уважительно, вроде как даже трогательно. А потом я поняла, что меня в этом доме — не уважают. Не трогают. Только трясут.
Муж — Паша. Добрый. Не пьёт. Не бьёт. Деньги домой носит, иногда даже цветы. Но одна беда: у него две хозяйки — мама и баба Шура. А я — никто.
Живём мы, естественно, в квартире свекрови. «Вложились вместе», ага. Мои 400 тысяч с материнского капитала как-то сразу испарились, а её «однушка» в Чертаново стала вдруг «нашей». С пропиской, но без права голоса.
С первого дня началось мелкое, липкое, мерзкое.
— А что это она, Паша, еду из магазина с чеками приносит? Зачем так тратить?
— А почему у нас полотенца с рисунками? Где мои синие вафельные? Это же мой дом…
— А Наташа сегодня не убралась. Смотри, сколько пыли на комоде. Мы так не жили.
А Паша сидит, моргает. А потом говорит:
— Наташ, ну правда, ты бы могла с утра чуть подмести. Не тяжело же?
Я тогда беременная была. На шестом месяце. Поясницу тянуло так, что дышать было тяжело. А его мама с бабой Шурой — как две гарпии с кухонными тряпками наперевес. Одна вечно ходила по квартире в халате с замызганным подолом, вторая сидела у телевизора и кричала: «Эти молодые только рожать горазды, а хозяйства вести не умеют!»
Когда родилась Лиза, я надеялась, что всё изменится. Что он, наконец, поймёт, что теперь у него СВОЯ семья.
Он понял.
Только не то.
Он стал уходить на работу в восемь утра и возвращаться в десять вечера. «Устаю, Наташ. Ну мама же дома, она поможет». Только мама не помогала. Она стояла над душой и рассказывала, как Паша в три месяца уже сам горшок тянул. Как Шурочка (это бабушка) пеленала его «всегда ровно». А я делала всё не так. Памперсы — вред. Смеси — яд. И вообще, раньше как рожали? В поле! А эти — и рожают не так, и матерями быть не умеют.
Паша кивал. Кивал и пил чай.
Однажды баба Шура зашла в комнату, когда я кормила. Без стука. Села рядом.
— Грудь у тебя маленькая, Наташенька. Ты молока-то не нагоняешь. Оттого и орёт. А ты попробуй тмином натереть, я раньше всем советовала.
Я не выдержала. Сказала Паше, что если ещё раз кто-то войдёт ко мне без стука — я уйду. Он обиделся. Сказал, что у меня «гормоны», что я стала «резкая» и что вообще-то «его мама — святая женщина».
Я почувствовала, как во мне что-то проваливается. Как будто я и не женщина ему, не жена. А нарушительница порядка. Заноза в семейной системе.
Дальше — хуже.
Когда Лизе было восемь месяцев, свекровь предложила "временно" съездить в их деревню с ребёнком на лето, «чтобы проветриться». Я отказалась. Паша не разговаривал со мной неделю. Потом сказал: «Ты разрушила ей мечту быть бабушкой на даче».
А я, значит, должна мечтать только о том, чтобы бабушка мамину грудь щупала?
Прошлой зимой я простыла, температура под 39. Он ушёл на работу, оставив меня с ребёнком. Мать его зашла вечером и сказала:
— Нечего притворяться. Раньше с температурой и на сенокос шли. А ты тут клюв распустила.
Я лежала с мокрыми волосами, Лиза кричала, сопли по лицу, меня трясло, но я встала. Потому что поняла: никто, НИКТО меня здесь не спасёт.
Я не знаю, когда я её начала ненавидеть.
Скорее всего — не её. Себя. За то, что позволила. Что проглотила. Что выдумала себе Пашу, которого нет. Что придумала себе жизнь, которой не будет.
Он ведь до сих пор не понимает. Сидит, смотрит на меня, как ребёнок, у которого отобрали игрушку.
— Наташ, ну ты чего… Ну мама, да, бывает… Но ты же тоже не подарок. Зачем так?
Зачем так?
Потому что я хочу жить, а не быть бесплатной служанкой трёх поколений. Потому что я хочу любви, а не семейного совета, на котором обсуждают, кто что не так сварил.
Потому что мне не семью дали — а коллективный разум.
Потому что он — не муж. Он — сын. Маменькин. А я — не его женщина. Я — его мать, нянька, буфер, посудомойка, и ещё как-то между делом — мать его ребёнка.
Я хочу уйти. Но пока только думаю.
Знаете, иногда женщине нужен не развод, а отдельная квартира и горячий чай, который она налила себе сама. И никто не прокомментировал чашку.
Иногда путь к свободе начинается с молчания.
И вот я молчу.
Но уже внутри всё кричит.
