— Почему ты маме не ответила? Она звонила тебе без остановки! Чуть с ума не сошла от беспокойства!
Маша вздрогнула не от громкости, а от внезапности удара. Она сидела в своём любимом кресле у окна, завернувшись в мягкий плед, погружённая в мир книги. Суббота. Единственный день, когда можно было забыть о времени и просто существовать для себя. Илья ворвался в комнату как ураган, лицо перекошено после телефонного разговора. Мобильник он всё ещё стискивал в кулаке, словно готовился его раздавить. Этот чёрный прямоугольник был прямой линией к его матери, и сейчас из него, казалось, продолжал сочиться яд.
— Я была у Лены. Поставила телефон на беззвучный, мы пили кофе и разговаривали. В чём проблема? — Маша говорила ровно, нарочно спокойно, хотя внутри уже бурлил знакомый коктейль из раздражения и усталости. Эта еженедельная экзекуция стала почти ритуалом.
— В чём проблема? Мама места себе не находила! Думала, что с тобой несчастье! Ты не могла просто взять трубку или хотя бы эсэмэску написать? Неужели это так сложно?
Илья не мог стоять на месте. Он бегал по их маленькой гостиной, от окна к двери, как зверь в клетке. Но Маша понимала — зверь не он. Он всего лишь дрессировщик, озвучивающий команды настоящей королевы манежа, Лидии Петровны. В его словах не было личной тревоги, только эхо материнской панической атаки. Он беспокоился не за неё — он боялся очередной нотации от мамочки.
— Илья, сегодня мой выходной. Я сходила к подруге, которая живёт в паре кварталов отсюда. Я не улетала на другую планету и не шла покорять Эверест. С чего мне нужно было кому-то рапортовать?
— Это не рапорт! Это обычная вежливость к человеку, в чьём доме мы обитаем! — он наконец замер и уставился пальцем в пол, словно указывая на источник всех её обязанностей. — Она просто волнуется за нас.
Маша медленно закрыла книгу. Спокойствие моментально улетучилось, уступив место ледяной, режущей ярости. Она смотрела на мужа и видела не взрослого мужчину, а испуганного ребёнка, который пытается заставить другого малыша извиниться перед грозной няней, чтобы наказали не всех сразу.
— Волнуется? Илья, она не волнуется. Она надзирает. Она хочет отслеживать каждый мой шаг, каждое моё движение. Ей необходимо, чтобы я была пристёгнута к этой квартире невидимым тросом, и чтобы пульт управления был у неё в кармане.
— Ты всё драматизируешь! Просто набери её номер и скажи, что с тобой всё нормально!
Вот оно. Истинная цель всего этого представления. Не забота, не уважение, а просто заставить замолчать звонящий телефон, чтобы снова воцарились тишина и покой. Чтобы мамуля погладила своего хорошего, покорного сыночка по головке. Терпение Маши треснуло. Оно не просто закончилось — оно взорвалось.
— Так что же получается — теперь я без одобрения твоей мамаши не имею права покинуть квартиру, не доложив предварительно, куда направляюсь и с какой целью?
— Маш, хватит так реагировать...
— Этого больше не будет. Никогда. Я совершеннолетний человек, я работаю, я получаю зарплату, и я не намерена просить благословения у твоей матери на каждый поход в магазин или встречу с друзьями. Если её это раздражает — это сугубо её личные переживания. — голос её не дрогнул, наоборот, обрёл металлическую твёрдость. Она поднялась с кресла, сбрасывая плед.
Илья растерянно таращился на неё. Он не был готов к такому прямому сопротивлению. Обычно Маша либо молчала, либо огрызалась парой колких фраз и исчезала в спальне. Но сейчас она стояла перед ним, как неприступная крепость, и он не представлял, как её штурмовать. Его проверенные доводы разбивались об эту оборону.
— Ты нарочно её провоцируешь, — выдавил он первое, что пришло в его смятенную голову. — Тебе просто трудно проявить капельку сочувствия.
— Нет, Илья, — Маша подступила к нему почти вплотную, глядя прямо в зрачки. — Это тебе трудно повзрослеть и перестать быть маменькиным сынком. Передай ей, что я не буду отчитываться. Ни сегодня, ни завтра, ни в обозримом будущем. Конец дискуссии.
— Ты всё-таки будешь ей звонить или как? — Илья сменил крик на сдавленный, молящий шёпот, будто громкие звуки могли призвать его мать прямо в комнату. — Маша, ну зачем ты так? Зачем идти наперекор? Просто позвони, скажи пару слов, и всё наладится.
Он смотрел на неё с выражением побитого пса, который ожидает от хозяина то ли пинка, то ли поглаживания. Этот взгляд, переполненный слабостью и готовностью угодить любому, лишь бы избежать столкновения, вызывал в Маше не сострадание, а тупое, почти физическое омерзение. Все её чувства к этому человеку сейчас скукожились в крошечный, ледяной шарик где-то в районе сердца.
— Наладится до следующих выходных? — она усмехнулась, но в усмешке не было радости. — До следующего случая, когда я захочу выпить кофе без её императорского дозволения? Нет, Илья. Хватит. Я не буду звонить. Это не мой театр абсурда и не мои актёры. Если её что-то беспокоит — пусть обращается к тебе. А ты, как примерный сынок, рапортуй. Можешь даже вести дневник: «Мама, в 14:05 Маша покинула помещение. В 16:20 возвратилась. Признаков бунта не обнаружено».
— Перестань ехидничать! Ты просто не понимаешь...
Он не сумел закончить. Его фразу прервал резкий, металлический щелчок. Звук ключа в замке прогремел в напряжённой атмосфере комнаты как пушечный выстрел. Для Маши этот звук стал идеальным подтверждением её слов. Это была не просто квартира. Это был проходной двор, где у хозяйки всегда имелся запасной ключ и неограниченное право вторжения в любую минуту, без предупреждения, чтобы проинспектировать порядок в своих владениях.
Илья окаменел. Вся его наигранная агрессия мгновенно растворилась, плечи поникли, он сжался, словно готовясь к расстрелу. Он метнул на Машу отчаянный взгляд, в котором читалось: «Ну всё, теперь нам крышка».
Дверь распахнулась, и на пороге материализовалась Лидия Петровна. В своём угольно-чёрном пальто, застёгнутом на все пуговицы до самого воротника, с лакированной сумочкой, которую она прижимала к груди как бронежилет, она походила на главнокомандующего, прибывшего с проверкой в мятежную провинцию. Её лицо представляло собой безупречную маску, но глаза — маленькие и пронзительные — уже сканировали территорию, анализируя обстановку. Она полностью проигнорировала окаменевшего сына, её взгляд отыскал Машу и впился в неё когтями.
— Кажется, я попала как раз вовремя, — её голос был обманчиво мягким, почти шёлковым, но от этого шёлка по спине бежали ледяные иголки. — Повтори, пожалуйста, что ты только что говорила своему мужу, милочка. Про театр абсурда и актёров. Я, видимо, не расслышала с лестничной площадки.
Илья дёрнулся, пытаясь встрять.
— Мам, мы тут сами разберёмся...
— Молчать, Илья, — отрезала она, не поворачивая головы. Два слова, произнесённые с арктическим хладнокровием, заставили его замолкнуть и отползти к стене. Он был исключён из игры. Поединок проходил не на его поле.
Маша выдержала пристальный взгляд свекрови. Весь адреналин от перепалки с мужем сфокусировался в одну точку, превратившись в холодную, вибрирующую решительность. Она больше не испытывала страха. Она ощущала странное, почти наркотическое освобождение. Наконец-то противник стоял не на другом конце телефонной линии, а прямо перед ней.
— Я сказала, что не считаю себя обязанной перед кем-либо отчитываться, — отчеканила Маша, глядя прямо в хищные зрачки Лидии Петровны. — Я не несовершеннолетняя и не подследственная.
Лицо Лидии Петровны начало медленно трансформироваться. Безукоризненная маска невозмутимости дала трещину, и из-под неё поползло подлинное, пурпурное, отвратительное неистовство. Она шагнула вперёд, вторгаясь в интимную зону Маши. Атмосфера сгустилась.
— Да как ты смеешь... — начала она, задыхаясь от бешенства, но тут же взяла себя в руки. — В моём жилище?! Ты обитаешь под моей крышей, ступаешь по моему паркету, дышишь моим кислородом! И ты имеешь наглость заявлять мне, что не будешь выполнять то, что я считаю правильным? Усвоила?! — Лидия Петровна приблизилась ещё на шаг, и Маша уловила тяжёлый, удушающий аромат её парфюма, перемешанный с запахом нафталина от пальто. — Ты будешь исполнять мои указания! Ты существуешь под моей крышей, питаешься продуктами, купленными на деньги моего сына, и воображаешь, что можешь здесь диктовать условия?
Это была неправда. Наглая, густая, как дёготь, неправда. Маша уже давно получала больше Ильи, но сейчас это было неважно. Суть была не в фактах, а в том, как виртуозно Лидия Петровна выстраивала свою версию реальности, где она выступала благодетельницей, а все прочие — её должниками. Её лицо, недавно пурпурное, приобрело оттенок переспелой свёклы. Она упивалась своим могуществом, своим священным гневом.
— Ты поняла меня? В моих стенах ты будешь докладывать о каждом вдохе! О каждом шаге за порог! Не устраивает — проваливай отсюда!
Последняя реплика была произнесена с оглушительным торжеством. Это был её главный козырь, её решающий аргумент, который она, несомненно, припасала про запас долгие месяцы, предвкушая миг, когда сможет его обнародовать. Её палец, увешанный старинным золотым перстнем с гранатом, вытянулся в направлении прихожей, указывая на выход. Это был жест не просто хозяйки, а императрицы, изгоняющей из своих владений строптивую прислугу. Она застыла в этой позе, ожидая результата: рыданий, умоляний, смиренного безмолвия.
Илья стоял, приклеившись к стене, словно пытался раствориться в штукатурке. Он представлял собой бледное пятно, живое воплощение слова «жалость». Его взгляд скакал от матери к жене, но в нём не было ни грамма поддержки или попытки вмешаться. Он был просто свидетелем экзекуции, опасающимся привлечь внимание исполнителя приговора. Он давным-давно определился с выбором — не сегодня, а годы назад. И этот выбор неизменно был в пользу матери.
Маша не дрогнула. Она не отвела глаз. Внутри неё что-то переключилось, словно повернули рубильник. Вся горячая, бурлящая ярость, которая кипела в ней во время стычки с мужем, мгновенно остыла и превратилась в холодный, кристально чистый расчёт. Она посмотрела на обвиняющий перст свекрови, затем перевела взгляд на физиономию Ильи, на его отвисшую челюсть и растерянные глаза. В этот момент она увидела не просто предательство. Она увидела абсолютную пустоту. И эта пустота наделила её невероятной мощью.
— С превеликим удовольствием, — её голос стал звенящее-невозмутимым, лишённым малейших эмоций. Он прозвучал в наэлектризованной атмосфере настолько неожиданно, что Лидия Петровна даже опустила руку, сбитая с толку.
Маша обвела комнату неторопливым, оценивающим взглядом, будто рассматривала её впервые.
— Только есть одна занятная деталь, Лидия Петровна.
Она выдержала паузу, позволяя словам повиснуть в пространстве.
— Этот роскошный угловой диван, на котором вы так обожаете смотреть свои мелодрамы. Этот огромный телевизор во всю стену. Холодильник на кухне, который постоянно ломится от продуктов. Стиральная машина, избавляющая вас от необходимости стирать вещи вашего сына в тазике. Микроволновка. Кофемашина. Даже это кресло, в котором я читала. Абсолютно всё это приобретено на мою зарплату. До последней копейки. Ни Илья, ни вы не потратили на обустройство вашего жилища ни рубля.
Она говорила буднично, словно диктовала инвентарную опись. Каждое слово было кирпичом, который она методично укладывала в основание своей новой, свободной судьбы. Лицо Лидии Петровны начало удлиняться, а багровый цвет сменился болотно-серым. Она не была готова к такому развитию событий. Она ожидала трагедии, а получила аудиторскую проверку.
— Поэтому, — Маша снова посмотрела ей прямо в глаза, и в её взгляде не было ничего, кроме коммерческого интереса, — либо вы немедленно, прямо сейчас, возмещаете мне стоимость всех этих предметов по рыночным ценам — я даже готова предоставить скидку на износ, — либо я прямо сейчас вызываю грузчиков и забираю всё своё. А вы с сынулей можете составлять друг другу отчёты о количестве походов в ванную, сидя на ваших голых досках. Решайте.
Атмосфера в комнате, и без того густая, стала вязкой, как патока. Тишина, воцарившаяся после ультиматума Маши, не была звенящей или давящей. Она была вакуумной, безжизненной. Лидия Петровна и Илья застыли, как два манекена в витрине магазина неудачных браков. Самоуверенность на лице свекрови сменилась смятением, а затем — уродливой гримасой неверия. Она оглядывала диван, телевизор, торшер в углу, словно впервые осознавая, что эти вещи не материализовались в её квартире по волшебству.
Первой пришла в себя, естественно, она. Её инстинкт выживания и природное чванство не могли позволить ей так легко капитулировать.
— И что с того? — выдавила она, пытаясь вернуть голосу прежнюю авторитетность, но получилось хрипло и неубедительно. — Думаешь, мы пропадём без твоего хлама? Да забирай скорее! Освободишь нам место!
Это была жалкая, отчаянная попытка сохранить достоинство, но она прозвучала убого. Илья, до этого момента сливавшийся с обстановкой, наконец подал признаки жизни.
— Маша, ну довольно. Мама, прекрати. Давайте просто... обсудим всё спокойно.
Его никто не замечал. Обе женщины сверлили друг друга взглядами, и он со своим призывом «обсудить» был так же уместен, как торговец мороженым на кладбище. Маша медленно, с какой-то жуткой улыбкой, покачала головой, глядя на свекровь.
— Место? О, у вас его будет предостаточно, Лидия Петровна. Просто невероятно много. Вообразите эту комнату. Голые стены. Голые полы. Эхо от каждого звука. Вы будете восседать вот тут, на табуретке, которую Илья принесёт с кухни, если, конечно, кухонную мебель я тоже не увезу, а я, пожалуй, увезу — я же за неё расплачивалась.
Она говорила тихо, почти интимно, но каждое её слово было пропитано кислотой. Она не орала, она создавала образ. И образ этот был кошмарным.
— Вы будете возвращаться с работы в пустую, гулкую коробку. Телевизора не будет. Нечего будет включить, чтобы заглушить звенящую тишину. Вам придётся общаться друг с другом. Илья будет жаловаться вам, как его унижал руководитель, а вы — как вам нагрубила кассирша в супермаркете. И вы будете сидеть вдвоём в этой пустой оболочке, наслаждаясь своей правотой.
Она перевела взгляд на Илью, который смотрел на неё с ужасом первобытного человека, увидевшего огонь.
— А ты, Илюшенька, будешь приносить своей мамочке весь свой заработок до копеечки. И она будет определять, на что его потратить: на килограмм картофеля или на дешёвые макароны на всю неделю. Она будет отмерять тебе порции, как маленькому ребёнку. А потом ты будешь докладывать ей, почему опоздал на пятнадцать минут после работы. Не потому, что она переживает. А потому, что у неё больше не останется ничего, кроме контроля над тобой. Полного, безграничного контроля. Ваша мечта воплотится. Вы останетесь наедине друг с другом.
Она сделала театральную паузу, давая им возможность полностью прочувствовать вкус будущего, которое она им приготовила.
— А я... А у меня всё будет замечательно. Я арендую себе жильё. Небольшое, но уютное. Перевезу туда всю технику. И буду пить кофе по выходным в абсолютной тишине. Никто не будет мне трезвонить и требовать отчётов.
Лидия Петровна раскрыла рот, чтобы что-то возразить, но слова не нашлись. Аргументы иссякли. Перед ней стояла не запуганная невестка, а безжалостный ликвидатор её комфортабельного мирка.
Маша не стала дожидаться их реакции. Беседа была завершена. Она неторопливо извлекла из кармана джинсов мобильный телефон. Её движения были размеренными и точными. Она разблокировала экран, её палец скользнул по поверхности, запуская браузер. Илья и Лидия Петровна, словно загипнотизированные, следили за её указательным пальцем. В абсолютной тишине они наблюдали, как она медленно, символ за символом, набирает в поисковой строке: «Г-р-у-з-ч-и-к-и». Она не нажала «найти». Она просто подняла на них глаза, держа телефон так, чтобы они видели надпись на дисплее. Это было не предупреждение. Это был счёт, выставленный к немедленной оплате. И расплачиваться по нему им предстояло до конца своих дней...