Меня зовут Стас. Моя работа — делать так, чтобы о смерти ничего не напоминало. Я и моя команда из клининговой компании «Горизонт» — мы те, кто приходит после. После того, как полиция сняла ленты, после того, как тело увезли, после того, как горе немного улеглось и родственникам понадобилась пустая, чистая квартира. Мы отмываем то, о чем не принято говорить на семейных ужинах. Кровь, биологические жидкости, запах разложения, который, кажется, въедается в сами стены. За пять лет я насмотрелся на изнанку жизни больше, чем криминалист за всю свою карьеру. И я научился главному — отключаться. Не думать, не чувствовать, не представлять. Просто работать. Для меня это были лишь органические загрязнения и сложные химические реакции. Не более. Я думал, что меня уже ничем не пронять.
Все началось с квартиры на Ленинградском проспекте. Старая «сталинка» с высокими потолками и лепниной, потемневшей от времени. Умерла хозяйка, Антонина Павловна, восемьдесят шесть лет. Одинокая. Бывшая преподавательница консерватории. Умерла тихо, во сне, в своем кресле. Соседи спохватились только через неделю, когда по подъезду пополз характерный сладковатый запах.
Работа была несложной. Никакой крови, никакой жести. Только тихая, всепроникающая печаль и пыль, лежащая на всем, как саван. Стопки нот, старый рояль «Красный Октябрь» с пожелтевшими клавишами, фотографии на стенах — молодая, красивая женщина с виолончелью. Я работал, методично упаковывая вещи в мешки, обрабатывая поверхности специальным составом. И вот тогда я услышал ее впервые.
Это была мелодия. Нежная, плавная, невероятно красивая. Женский голос, без слов, просто напевал колыбельную. Звук был чистым, как хрусталь, и шел, казалось, отовсюду и ниоткуда. Я замер. Первая мысль — соседи. Но звук был слишком близко, слишком объемно он заполнял комнату. Я выглянул в окно — во дворе никого. Прислушался к стене — тишина. Мелодия полилась снова, и я почувствовал странное, незнакомое мне умиротворение. Усталость, скопившаяся за день, начала отступать, плечи расслабились. Появилось иррациональное желание бросить все, сесть в старое кресло хозяйки и просто слушать. Закрыть глаза и слушать.
Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. «Совсем уже крыша едет от этой химии», — пробормотал я, включил на телефоне тяжелый рок и продолжил работу. Но даже сквозь рев гитар я, казалось, все еще ощущал фантомный отзвук той колыбельной. Она зацепилась за самый краешек сознания и не отпускала.
Через неделю нас вызвали на улицу Дыбенко. Типовая панелька, девятый этаж. Парень, двадцать четыре года. Повесился. Здесь все было по-другому. Хаос, грязь, запах дешевого алкоголя и отчаяния. На столе — недопитая бутылка водки и скомканная записка, которую я, по своей профессиональной привычке, не стал читать. Работа была грязной и долгой. Мой напарник, угрюмый мужик под пятьдесят по прозвищу Палыч, кряхтел, оттирая пол, и матерился сквозь зубы.
Я работал молча, стараясь дышать через респиратор и не думать. И снова ее услышал.
Та же самая мелодия. Та же колыбельная.
В этот раз она была громче, настойчивее. Она пробивалась сквозь смрад и убожество этой квартиры, звучала диссонансом, неуместным и оттого еще более жутким. Ее чистота и красота в этом месте были кощунственны. Я замер, опустив руки.
— Палыч, ты слышишь? — спросил я, срывая респиратор.
— Что слышу? Как ты тут сопли жуешь вместо работы? — проворчал он, не оборачиваясь.
— Музыку. Поет кто-то.
Палыч выпрямился и посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.
— Тебе показалось, Стас. Работаем.
Но я видел, как он перекрестился, когда думал, что я не смотрю.
В ту ночь я не мог уснуть. Колыбельная звучала у меня в голове. Я пытался напеть ее в программу по распознаванию музыки — безрезультатно. Я перерыл все базы колыбельных народов мира. Ничего похожего. Этой песни не существовало.
Я начал копать. Поднял наши старые заказы. Антонина Павловна, одинокая старушка, которую ученики давно забыли. Парень с Дыбенко, сирота, недавно расстался с девушкой, уволили с работы. Еще один случай, полгода назад — дед в хрущевке, умер от сердечного приступа. Дети жили в другом городе и не звонили месяцами. Все они были не просто мертвы. Они были отчаянно, безнадежно одиноки при жизни.
Я подошел к Палычу с этими мыслями в курилке. Он долго молчал, глядя на тлеющий кончик сигареты.
— Есть байки в нашем деле, — наконец сказал он глухо. — Старики рассказывали. Про тех, кто приходит на запах не смерти, а тоски. Смерть — это просто дверь. А вот тоска, одиночество — это то, что за этой дверью. Пустота. А пустота всегда стремится чем-то заполниться.
— Что за байки? — надавил я.
— Что есть тварь. Или дух, черт его знает. Старики звали ее Колыбельницей. Утешительницей. Она не убивает. Она приходит к тем, кто уже на грани, кто устал так, что готов на все, лишь бы боль кончилась. Она предлагает им покой. Поет им.
У меня по спине пробежал холодок.
— Что поет?
— Колыбельную, — Палыч посмотрел мне прямо в глаза, и я увидел в них неподдельный страх. — Самую красивую песню на свете. Песню о тишине и покое. И если человек ее дослушает до конца... его душа засыпает. Навечно. А тело... тело остается. Пустой сосуд. И она его забирает.
— Зачем?
— А кто ж ее знает. Может, ей тоже одиноко. Запомни, Стас, — он схватил меня за рукав, его пальцы были как стальные клещи. — Если когда-нибудь услышишь ее снова, делай что угодно. Кричи. Бей посуду. Включи самую отвратную музыку. Создавай шум. Шум — это жизнь. А она боится жизни. Ее сила — в тишине и принятии. Не дай ей себя убаюкать. Потому что если дослушаешь... ты проснешься, но это будешь уже не ты.
После этого разговора я был на грани увольнения. Каждый новый вызов превратился в пытку. Входя в квартиру, я первым делом прислушивался, боясь услышать ту мелодию. Я стал раздражительным, плохо спал. Мне казалось, что я схожу с ума.
А потом раздался тот звонок. Не на рабочий, а на мой личный номер, который я иногда давал клиентам для прямой связи. Звонила женщина, голос срывался от слез.
— Станислав? Мне ваш номер дал участковый... Сказал, вы можете помочь... не как фирма, а... частным образом.
— Что у вас случилось? — спросил я устало.
— Мой брат, Андрей... Он заперся в квартире. Его жена... она умерла неделю назад, рак. Он никого не пускает, на звонки не отвечает. Я была под дверью... там все тихо, но... я слышала. Оттуда доносилась музыка. Женский голос... пел. Так красиво... и так страшно. Полиция дверь ломать отказывается, говорят, нет оснований. Умоляю, помогите!
Мир ухнул у меня из-под ног. Я понял. Она была там. Прямо сейчас. Она пела ему.
Я не знаю, почему я согласился. Может, хотел доказать себе, что не сошел с ума. Может, впервые за долгие годы почувствовал, что могу не просто убрать последствия, а что-то предотвратить. Спасти.
Я взял свой рабочий чемодан с инструментами и поехал по адресу. Обычная новостройка на окраине города. На лестничной клетке меня встретила сестра Андрея, измученная женщина с красными от слез глазами.
— Она все еще там, — прошептала она. — Послушайте.
Я приложил ухо к двери. И услышал. Колыбельная. Громкая, ясная, заполняющая собой все. Она лилась из-за двери, и даже сквозь сталь и дерево я почувствовал ее убаюкивающую силу. Ноги стали ватными.
— Отойдите, — скомандовал я женщине, доставая фомку.
Дверь поддалась с третьей попытки. Я ворвался внутрь.
Квартира была погружена в полумрак, шторы задернуты. В кресле у окна, спиной ко мне, сидел мужчина. Андрей. Он не шевелился. А песня... песня была повсюду. Она была в воздухе, в стенах, в моей голове. Она была прекрасна. Невыносимо, божественно прекрасна. Она обещала мне отдых. Она шептала, что я так устал от чужой смерти, от боли, от запаха химии. Что я заслужил покой. Нужно просто постоять, послушать. Всего несколько минут. Дослушать эту чудесную мелодию до конца.
Я увидел, как грудь Андрея едва заметно вздымается. Он был еще жив. Песня еще не закончилась. У меня еще был шанс.
Собрав остатки воли, я сделал то, что велел Палыч. Я начал создавать шум. Я опрокинул стул. Швырнул на пол свой тяжелый чемодан с инструментами, который с грохотом раскрылся. Я заорал. Не слова, а просто бессвязный, животный рев. Я схватил с журнального столика стопку тарелок и с силой разбил их о стену.
ДЗИНЬ!
Мелодия на мгновение дрогнула, в ней появилась фальшивая нота, как царапина на идеальной глади озера. Я увидел, как в самом темном углу комнаты воздух пошел рябью, сгущаясь в высокий, тонкий силуэт, сотканный из теней и лунного света. Оно обернулось на меня, и хотя у него не было лица, я почувствовал взгляд, полный вековой скорби и холодного, как лед, раздражения.
Я не дал ему опомниться. Я кричал, я выл, я колотил кулаками по стенам, создавая оглушительную, хаотичную какофонию. Я боролся с красотой при помощи уродства. С гармонией — при помощи хаоса. С тихим покоем — при помощи ярости жизни.
Силуэт затрепетал, истончился и с беззвучным вздохом, полным разочарования, растворился в воздухе.
Песня оборвалась.
В наступившей оглушительной тишине Андрей в кресле судорожно вздохнул и обмяк, уронив голову на грудь. Он закашлялся, заплакал — по-настоящему, с всхлипами, с болью, с соплями. Живыми, человеческими слезами.
— Я... я почти уснул, — прохрипел он, глядя на меня безумными, но осмысленными глазами. — Она была такая... теплая...
Я уволился на следующий день. Просто пришел, написал заявление и ушел, не слушая уговоров начальника. Я больше не мог. Я продал квартиру в городе и переехал в маленький домик в деревне, подальше от чужого горя.
Прошло много лет. Я работаю с деревом, делаю мебель. Простая, честная работа, от которой пахнет стружкой и лаком, а не смертью. Я почти забыл ту историю, списав ее на профессиональное выгорание и стресс. Почти.
Сегодня я сидел на веранде, наблюдая, как моя маленькая дочка играет в песочнице. Она устала и начала капризничать. Моя жена взяла ее на руки и, качая, стала тихонько напевать простенькую, незамысловатую колыбельную про серого волчка.
И на долю секунды мое сердце остановилось. Я вслушивался в мелодию, и каждая клетка моего тела кричала от ужаса. Я ждал. Ждал, что простой мотив сменится той самой неземной гармонией.
Но этого не произошло. Это была просто песня. Обычная, земная, полная любви, а не покоя.
Моя дочка уснула на плече у мамы. Я смотрел на них, и по моим щекам текли слезы. Я был жив. Я был собой. И я знал цену этой простой, шумной, несовершенной, но такой драгоценной жизни. И я больше никогда и никому не позволю ее убаюкать.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#СтрашныеИстории #Крипипаста #Мистика #ТихийДом