Есть в Петербурге такие дома, которые не просто пережили эпохи, а впитали их в себя, как старинная ткань впитывает запахи, прикосновения, даже сны своих владельцев. Это не просто здания из жёлтого кирпича, не просто лепнина над окнами и кариатиды на фасадах. Это — доходные дома. Те самые, где когда-то снимал квартиру студент Менделеев, где в полночь играли Шопена на чьей-то квартире с роялем, и где теперь, спустя век, живёт фрилансер с ноутбуком, кофе и котом, делящий парадную с туристами и пенсионерами.
Мой прадед, Василий Александрович, инженер путей сообщения, снимал комнату в доходном доме на Марата. Семья была не богата, но стремилась жить «прилично» — а в начале XX века доходный дом был символом комфорта и урбанистической мечты. Это был компромисс между аристократией и буржуазией, между временным и вечным. Высокие потолки, кафельные печи, просторные кухни — тогда это было прогрессивно, почти европейски.
Доходные дома строились на сдачу в аренду, по сути — это ранние инвестиционные проекты. Владельцы — зажиточные купцы, потомки дворян, промышленники — зарабатывали не на заводах, а на квартирантах. Иногда сами жили в доме, но чаще — держались особняком, в особняке. Доходный дом был вложением, но и престижем. Его проектировали архитекторы, в нём была эстетика, продуманная структура, вентиляция (!), дворы-колодцы и лестницы, которые сейчас покрыты вековой пылью и объявлениями «Сдам комнату с мебелью, без посредников».
Кто снимал квартиры сто лет назад?
Это сейчас аренда — стресс, хищнический рынок, квартиры с «евроремонтом» без единой книги на полке. А в дореволюционном Петербурге съём жилья был нормой даже для интеллигенции. Служащие, врачи, учителя, студенты — все они жили в этих самых квартирах. Иногда — по несколько поколений.
Мой дед рассказывал, как у них в квартире на Захарьевской были «господа на передних комнатах» и «мы на задворках». Передние — это парадные, с окнами на улицу, с резными балконами. Там жила бездетная пара, оба филологи, говорили по-французски, принимали гостей. А «на задворках», с окнами во двор-колодец, — его семья. Шесть человек в двух проходных комнатах. Тогда соседи не были случайными: люди знали друг друга, уживались, делились солью и газетами.
А потом пришёл 1917-й. Доходные дома, как всё частное, были национализированы. Сняли таблички с фамилиями, вывезли мебель, сделали перегородки. Вместо четырёхкомнатной квартиры стало восемь комнат с восемью семьями. Роскошь исчезла, осталась архитектура.
Петербург как музей упадка
Сегодня, проходя по улице Чайковского, я смотрю на фасады, покрытые пыльным налётом времени, и думаю: эти дома всё ещё красивы. Даже облупленные, они гордые. Даже с пластиковыми окнами, они — о чём-то вечном. Но кто теперь там живёт?
Ответ сложный. Доходные дома Петербурга — это слоёный пирог. В одной парадной могут жить потомки дореволюционных семей, бюджетные туристы из Калуги, китайский фотограф, снимающий «сталинский шик» для блога, и тихая пенсионерка Галина Сергеевна, которая уже пятьдесят лет никуда не выезжала, потому что боится «не найти обратно».
Кто-то купил здесь комнату как вложение. Кто-то унаследовал квартиру с метражом дворца, но с потолком, в который течёт. Есть элитные дома, отреставрированные — с охраной, кодовым домофоном, кофейней на первом этаже и жильцами с фамилиями в три слова. А есть такие, где до сих пор общая ванна, где пахнет капустой и на лестнице играет радио «Шансон».
Я живу в доходном доме. И не хочу уезжать.
Когда я говорю, что не хочу уезжать, на меня смотрят с сочувствием. Но дело не в упрямстве и не в романтике. Просто есть что-то в этих домах — неуловимое, но реальное. Высота потолка будто расширяет пространство внутри тебя. Тишина двора-колодца глушит шум внешнего мира. А лестницы, вытертые до каменной плоти, напоминают: здесь были, жили, страдали и любили задолго до нас.
Недавно к нам в дом заселился молодой парень — айтишник, из Екатеринбурга. Сначала взял комнату на Авито. Потом стал узнавать историю дома. Теперь ведёт блог — находит старые фотографии, сравнивает, восстанавливает. Сказал: «Я чувствую, как будто живу в книге». И я его понимаю.
Что дальше?
В Москве доходные дома стали бутиками, отелями, офисами. В Петербурге — живыми организмами. Они стареют, оседают, но продолжают жить. Их реставрируют — кое-где. Переустраивают — медленно. Разрушают — чаще, чем хотелось бы.
Но есть надежда. Что придёт новое поколение — не тех, кто хочет «апартаменты», а тех, кто хочет — место. Место с историей. С трещинами. С подлинной глубиной. Доходный дом — это не просто архитектура. Это город в миниатюре. И если он исчезнет — исчезнет и часть Петербурга. Того самого, который не в открытках.