Это случилось несколько лет назад, когда я была подростком, полным мечтаний и творческих порывов. Я немного изменю детали, чтобы сохранить личное, но история эта — чистая правда, пропитанная странным чувством, которое до сих пор вызывает у меня мурашки.
В то время я обожала рисовать. Мои работы были разными: иногда это были нежные пейзажи с мягкими закатами или лесными полянами, а иногда — нечто странное, почти сюрреалистичное, рожденное моим воображением. Я могла часами сидеть с карандашами и красками, погружаясь в процесс, будто в другой мир. И вот, в начале одного лета, когда каникулы только начались, я оказалась в плену странной меланхолии. Родители целыми днями пропадали на работе, друзья разъехались по дачам, а я осталась одна в нашей небольшой квартире. Настроение было под стать серому небу за окном, хотя на дворе стояло июньское тепло.
В тот день я решила, что хочу нарисовать что-то особенное. Не просто очередной пейзаж, а что-то, что зацепит, останется в памяти. В голове возник образ старинных часов — массивных, деревянных, с замысловатой резьбой, потемневших от времени. Я представила их на фоне небесно-голубого неба, словно они парят в невесомости, окруженные легкими облаками. Эта идея казалась мне одновременно простой и загадочной, почти мистической.
Я собрала свои принадлежности: акварель, карандаши, кисти, плотную бумагу. Расположилась за старым деревянным столом в своей комнате, который скрипел при каждом движении. Чтобы создать настроение, включила музыку. Надо сказать, в те годы мой музыкальный вкус был довольно специфичным. Готик-рок, постпанк, что-то мрачное и тягучее, с тяжелыми аккордами и меланхоличными текстами. Это идеально отражало мое подростковое настроение — смесь бунтарства и тоски по чему-то большему, чем обыденность.
Я выбрала одну песню, которая тогда была моим фаворитом. Она была о суициде — мрачной, но завораживающей, с надрывным вокалом и мелодией, от которой внутри все сжималось. Не то чтобы я вдумывалась в ее смысл; мне просто нравилось, как она звучит, как заполняет комнату своей атмосферой. Я поставила ее на повтор и начала рисовать.
Часы на бумаге оживали медленно, но уверенно. Я тщательно выводила каждую деталь: резные узоры на корпусе, чуть потертые стрелки, тяжелый маятник, который, казалось, мог бы качаться вечно. Небесно-голубой фон я сделала мягким, с легкими мазками, напоминающими облака. Время на часах я выбрала интуитивно — 12:45. Почему именно это время? Не знаю. Просто так легли линии, так захотела рука. Я не придала этому значения.
Работа заняла несколько часов. Песня крутилась по кругу, и я, погруженная в процесс, напевала ее, не особо задумываясь о словах. Когда картина была закончена, я откинулась на стуле и посмотрела на результат. Часы получились такими, как я их представляла: величественные, немного таинственные, будто хранящие какую-то древнюю историю. Голубой фон добавлял им легкости, но в то же время было в них что-то тревожное. Я повесила рисунок на стену над своим столом и вскоре забыла о нем — каникулы продолжались, и жизнь закружила меня в своих делах.
Прошел месяц. Лето было в самом разгаре, но в один из дней я получила новость, которая перевернула все внутри. Мой приятель, с которым мы не были близкими друзьями, но часто пересекались в одной компании, покончил с собой. Это было как удар — внезапный, оглушающий. Я не могла поверить, что человек, который всегда казался таким живым, полным идей и планов, ушел вот так. Позже я узнала, что это произошло примерно в 12:45. Время, которое я, сама того не осознавая, запечатлела на своем рисунке.
Когда я услышала про 12:45, меня словно током ударило. Я вернулась домой и посмотрела на свои часы на стене. Они висели там, такие же, как я их нарисовала, с тем же временем, с тем же голубым фоном. В комнате стало как-то холодно, хотя на улице было жарко. Я вспомнила ту песню, которую слушала, пока рисовала. Слова, которые я тогда пропускала мимо ушей, теперь звучали в голове с пугающей ясностью. Это было слишком странно, слишком жутко, чтобы быть просто совпадением.
С тех пор я стала относиться к своим рисункам с какой-то настороженностью. Я продолжала рисовать, но никогда больше не включала ту песню. И никогда больше не рисовала часы. Что-то в этом образе теперь казалось мне зловещим, как будто я случайно прикоснулась к чему-то, что лучше было не трогать. Может, это и правда было просто совпадение — мистическое, необъяснимое, но все же совпадение. А может, в тот день, когда я рисовала, я уловила какой-то сигнал, который сама не поняла. Я не знаю. Но каждый раз, когда я вспоминаю эту историю, по спине пробегает холодок.