Лето 1978 года пахло сосновой смолой, перегретым на солнце деревом и кислым компотом из столовой. Для двенадцатилетнего Миши это было третье лето в пионерском лагере «Ракета», и он знал его как свои пять пальцев: от утренней линейки под хриплый горн до вечернего костра с песнями про орлят. Все было привычным, расписанным по минутам, безопасным. Все, кроме завхоза, дяди Степана, и места, которое он называл Плешивым холмом.
Дядя Степан был живой лагерной легендой, и легендой жуткой. Он жил один в маленькой сторожке у самого забора, заваленной ржавыми инструментами, старыми матрасами и мотками колючей проволоки. Он был худ, как скелет, с длинными, вечно грязными пальцами и глазами, которые, казалось, смотрели не на тебя, а сквозь тебя, на что-то невидимое за спиной. Дети шептались, что он контужен на войне, хотя по возрасту он никак не подходил. Завхоз никогда не ходил на линейки и не улыбался. Его единственной страстью было собирательство. Любая потерянная вещь — перочинный ножик, значок, даже фантик от конфеты — немедленно оказывалась в его сторожке. «У всего должен быть порядок, — бормотал он, если кто-то осмеливался попросить вещь обратно. — Потерял — значит, не твое больше».
А еще он ненавидел Плешивый холм. Так прозвали невысокую сопку на краю лагерной территории, на вершине которой стояла старая, проржавевшая радиовышка. Свое название холм получил из-за того, что на закате, когда солнце садилось за лесом, вышка и склон под ней окрашивались в багровый, почти кровавый цвет.
«Не ходите туда, пионеры, — шипел дядя Степан на тех, кто подходил слишком близко к тропинке, ведущей наверх. — Нечего там делать. Там... воздух плохой».
Разумеется, запрет только разжигал любопытство. Но странное дело: те, кто пытался туда пробраться, всегда попадались. Словно сам воздух вокруг холма докладывал о нарушителях директору лагеря, Антонине Петровне, женщине с железной прической и голосом, от которого вяли цветы на клумбах.
Все началось в середине июля. Вовка из первого отряда, главный задира и нарушитель дисциплины, украл из столовой банку сгущенки. Его поймали и, вместо обычного наряда вне очереди, Антонина Петровна лично повела его «на беседу». Куда — никто не знал, но вернулся Вовка только к вечеру. И он изменился.
Это была не та перемена, когда нашкодившего ребенка отчитывают, и он ходит тихий пару дней. Это было другое. Вовка, который не мог ровно завязать галстук и вечно ходил с грязными коленками, теперь выглядел идеально. Рубашка заправлена, галстук — узел к узлу, ботинки блестят. Он перестал задираться, начал говорить тихим, ровным голосом и на линейке стоял по стойке «смирно», не шелохнувшись. Он стал образцовым пионером. Слишком образцовым. Его глаза, раньше живые и хитрые, стали пустыми, как у стеклянной куклы.
Через неделю та же участь постигла Ленку из третьего отряда, которая ночью сбегала купаться на речку. Ее поймал дядя Степан, сдал директору, и к вечеру Ленка вернулась — тихая, послушная, с таким же пустым взглядом. Она больше не смеялась и не плела венки, а только читала устав пионерской организации.
Миша почувствовал настоящий страх, когда изменился его лучший друг, Сережка. Их поймали, когда они пытались залезть на крышу столовой. Дядя Степан возник из ниоткуда, молча схватил их за руки своими костлявыми пальцами и поволок к директору. Миша отделался мытьем полов, а Сережку Антонина Петровна оставила «на перевоспитание». Когда Сережа вернулся, он не узнал Мишу. Точнее, он посмотрел на него и вежливо сказал: «Здравствуй, пионер. Нам нужно готовиться к смотру строя и песни». Он больше не отзывался на прозвища, не рассказывал анекдоты и сдал Мишину рогатку вожатому, сказав, что «пионеру не подобает иметь такие предметы».
Миша понял: что бы ни делали с детьми, это как-то связано с дядей Степаном, который их ловит, и директором, которая их «исправляет». И, скорее всего, это происходит на том самом Плешивом холме.
Ночью, когда лагерь уснул под стрекот цикад, Миша выскользнул из палаты. Луна освещала пустую площадь. Он прокрался к сторожке завхоза. Дверь была не заперта. Внутри пахло пылью и ржавым железом. На полках, вдоль стен, лежали сотни вещей. Миша увидел свой компас, потерянный в прошлом году, Ленкин браслет из ракушек, Сережкин перочинный ножик с вырезанной буквой «С». Дядя Степан не просто собирал потерянное, он собирал частички их владельцев.
Внезапно заскрипела дверь. Миша нырнул под стол, заваленный старыми газетами. Вошел дядя Степан. Он нес в руках большой брезентовый мешок. Не включая свет, он прошел в дальний угол, отодвинул шкаф и открыл потайной люк в полу. Миша услышал, как завхоз спустился вниз, а через несколько минут вылез уже с пустыми руками. Он задвинул шкаф, вышел из сторожки и направился прямо к тропинке, ведущей на Плешивый холм.
Дрожа от страха и любопытства, Миша выждал пару минут и полез в люк. Под полом был небольшой погреб. В нос ударил странный запах — озона, как после грозы. В углу стоял непонятный прибор, похожий на радиостанцию, с множеством тумблеров и циферблатов. А рядом, на деревянном ящике, лежала стопка тонких папок. Миша открыл верхнюю. На обложке было написано: «Проект "Ракета". Дело №17. Волков В.А.». Внутри был листок с графиками и диаграммами и фотография Вовки — до и после. На второй фотографии его глаза были обведены красным карандашом. Миша понял, что в руках у него — документация жуткого эксперимента.
Он услышал шаги снаружи и, схватив папку, выскочил из сторожки. Он должен был все рассказать вожатым, милиции, кому угодно! Но в этот момент он увидел, как от домика директора отделились две тени и пошли вслед за дядей Степаном на холм. Одной из теней была Антонина Петровна.
Забыв об осторожности, Миша побежал за ними, прячась за деревьями. У самой вершины, под ржавой громадой вышки, он залег в кустах. Дядя Степан уже был там. Он стоял у основания вышки и что-то быстро делал с проводами, идущими от небольшого металлического ящика.
— Опять саботируете, Степан Игнатьевич? — раздался ледяной голос директора. Она стояла в нескольких метрах от него. Рядом с ней, неподвижный и прямой, как манекен, стоял Сережка. — Сколько раз вам говорить, не мешайте процессу. Вы же сами были одним из ведущих инженеров.
— Я создавал систему связи, Антонина, а не машину для стирания личностей! — прохрипел завхоз, не прекращая работы. — То, что вы делаете с детьми — преступление!
— Это не преступление. Это будущее! — отрезала директор. — Мы создаем идеального советского человека. Послушного, дисциплинированного, лишенного эгоистичных желаний и вредных мыслей. Этот излучатель на вышке подавляет лишние участки мозга, отвечающие за волю и индивидуальность. А вы... вы пытаетесь все испортить своими кустарными «глушилками». И зачем вы крадете их вещи?
— Это не вещи! Это якоря! — крикнул Степан, и в его голосе прозвучала боль. — Последнее, что связывает их с самими собой! Если вернуть им эти предметы, есть шанс, что память вернется!
В этот момент Миша случайно наступил на сухую ветку. Хруст прозвучал в ночной тишине как выстрел.
— А у нас тут гость, — без эмоций произнесла Антонина Петровна. — Сережа, приведи своего друга.
Сережка повернулся. В лунном свете его лицо было похоже на маску. Он шагнул к Мише. Его движения были быстрыми и точными, лишенными детской неуклюжести. Миша понял, что не убежит.
— Беги, мальчик! — заорал Степан и, развернувшись, бросился на директора.
Но Сережка был уже рядом. Он схватил Мишу за руку, и его хватка была железной. Миша смотрел, как странный, нелепый завхоз пытается бороться с Антониной Петровной. Вовка и Ленка бесшумно вышли из-за деревьев и тоже двинулись на Степана. Они окружили его, и их движения были слаженными, как у стаи волков.
— Не нужно, товарищи, — спокойно сказала Антонина Петровна, поправляя прическу. — Отведите Степана Игнатьевича в изолятор. Ему тоже не помешает сеанс коррекции. Давно пора.
Она подошла к Мише, который стоял, парализованный ужасом в стальной хватке своего бывшего друга. Она ласково потрепала его по щеке. Ее рука была холодной как лед.
— Не бойся, Мишенька. Ты просто немного запутался. Мы тебе поможем. Ты ведь хочешь быть хорошим пионером? Правильным, послушным, как Сережа?
Она кивнула на холм, который в свете восходящего солнца начал окрашиваться в знакомый багровый цвет.
— Всего несколько сеансов на нашем Плешивом холме, и ты забудешь все свои глупые страхи. Ты станешь идеальным. Ты станешь частью чего-то большего.
Сережка повел его вверх по тропинке, к ржавой вышке, которая тихо гудела в утреннем воздухе. Миша не сопротивлялся. Он смотрел на спину своего друга и понимал, что скоро станет таким же. Он станет идеальным. И это было страшнее всего на свете.