…та сизая, безмолвная пятница запоминается Гарри как один из самых тяжелых, но значимых дней в его жизни. В конце урока Защиты от Темных искусств Квиррелл объявляет классу, что профессор Флитвик приболел. Так как остальные преподаватели загружены работой, заменить его некому, и потому вместо Заклинаний учеников ожидает длительная перемена.
Спустившись, как ему казалось, в пустующий вестибюль, мальчик натыкается на Пивза. Совсем недавно тот придумал себе новую забаву – сливать оба его имени в одно:
– Равви Поттер! Гаррениус Снегг! Снегготтер! – выписывая «кренделя», полтергейст потешается над собственными нелепицами.
– ПИВЗ, Я ТЕБЯ УБЬЮ! – в сердцах выкрикивает юный чародей.
В ответ злобное привидение разражается смехом… конечно – грозить смертью тому, кто уже столетия, как мертв!
Спасаясь от насмешек, Гарри застегивает на бегу меховой плащ и вылетает в открывшиеся двери. Зима обдувает его своим пронизывающим дыханием.
Бурые лужайки припорошены снегом, а заводи и мелкие лужи скованны льдом. Деревья потеряли свои листья – теперь ветви их покрывают крошечные сосульки. На небе сгущаются сизые тучи, удивительно тихо – птицы покинули голодные края, а ветер буйствует лишь над незастывшей гладью Черного озера.
Помимо Гарри гуляют всего несколько старшекурсников – остальные ученики предпочли остаться в теплом замке. Попетляв между валунами, мальчик бездумно шагает к дремлющей опушке, когда слуха его достигают какие-то настораживающие звуки – в царящей тишине они кажутся особенно громкими.
Вначале Гарри чудится, что где-то в вышине клекочет хищная птица. Он подымает глаза, но небеса пустынны. После ему кажется, что это заливается Клык – он оглядывается по сторонам, но видит не доброго пса, а его рассерженного хозяина.
Стоя у подножие холма, Хагрид потрясает огромными ручищами – его раскатистый голос напоминает лай волкодава. «Птицей» оказывается Северус: сжав кулаки, он что-то упрямо твердит в заросшее великанье лицо… мальчик тяжко вздыхает. Когда же это кончится?
Бесстрашно повернувшись к лесничему спиной, Снегг возвращается в замок – подбитый мехом плащ скрадывает его уверенную походку. Сминая замерзшую траву, великан подымается к своей хижине – даже издали слышно его хриплое, сбитое дыхание.
Сделав три шажка вслед за удаляющимся отчимом, Гарри замирает в нерешительности. Тут он вспоминает, что уже две недели не навещал Хагрида. Бессердечно с его стороны – особенно теперь, когда он столько значит для одинокого лесничего.
Не без труда юный чародей вскарабкивается на обледенелый холм и пересекает заснеженные грядки. Преодолев крутые каменные ступени, он оттягивает дверное кольцо. Слышатся гулкие шаги.
Распахнув дверь хижины, Рубеус Хагрид долго моргает, прежде чем признает гостя… или, скорее – уверует в его существование:
– ГАРРИ! – широкие ладони сгребают оторопевшего мальчика и намертво прижимают к овчинному жилету.
Всхлипывая и постанывая, точно раненый зверь, лесничий вносит его в тепло своего жилища. Гарри чувствует, как щеки его касается курчавая овечья шерсть и спутанная, мокрая от слез борода:
– Х-х-хагрид, прости, – кое-как выговаривает он, рискуя задохнуться в объятиях, – п-п-прости, что не пришел…
– Малыш, малыш…, – бормоча что-то нечленораздельное, великан баюкает его, как маленького ребенка.
Покружив по хижине, сбив шкафчик и многострадальную табуретку, Хагрид наконец-то успокаивается. Посадив гостя в глубокое кресло, он скрещивает ноги по-турецки и опускается на потертый вязаный ковер:
– Как услыхал новость, так ушам своим не поверил! Думал, розыгрыш очередной… а тут Дам-блдор стучится ко мне и говорит: «нашелся, Рубеус! Под самым нашим носом…». Я все дела бросил – хотел тебя повидать, да только мне, бишь, нельзя показываться на глаза этим, ну-у… из Министерства-то! Они из меня посмешище сделают… тебя-то они как – замучили, небось?
– Все хорошо, Хагрид, – Гарри ласково касается дрожащих великаньих пальцев, – репортеры уехали – в Хогвартс их больше не пустят…
– Дамблдор их вообще не пустил бы – на него надавил этот Фадж! Им в Министерстве, видите ли, твои снимки нужны. Статьи-то какие накатали – в жизни ничего постыднее не читал! Хоть одна от них польза – вывели этого на чистую воду…, – лесничий многозначительно кивает на закрытую дверь.
Озадаченно сдвинув брови, Гарри изучает бронзовое кольцо и потемневшую древесину… когда же сказанное великаном доходит до его сознания, внутри у него загорается негодующий огонек.
– Ишь, расхаживает, – продолжает Хагрид, хлопнув себя по согнутым коленям, – профессор он, видите ли, имеет полное право! Экий змей – ядом весь истек, а ведь только милостью Дамблдора избежал суда… преступник! Бессовестный обманщик, гнусный похити…
– НЕ СМЕЙ ТАК О НЕМ ГОВОРИТЬ!
…слова вырываются у Гарри сами собой – звенящая в них ярость эхом отдается в его сердце. Он вздрагивает, точь-в-точь как испугавшийся лесничий. Овладевшее им исступление пугает и ошеломляет его самого.
Глядя сверху вниз на разгневанного первокурсника, Хагрид взволнованно теребит полы жилета. Мальчику становится неловко:
– Не оскорбляй Северуса, – произносит он уже спокойным, несколько сбивчивым тоном, – не забывай, что он мой папа!
– Но Гарри…, – наклонившись, великан боязливо треплет его за плечи, – твой папа Джеймс! Он был очень хорошим волшебников – ты не должен его забывать!
– Я верю, что он был хорошим… и я о нем не забываю, просто Северус, он… он меня воспитал! Я от него слова плохого не слышал, а уж поверь – он со мной нахлебался! Да, я понимаю – мои родители умерли. Но Северус был со мной все эти годы – я называю его отцом не потому, что он меня обманывал, а потому… потому, что он обо мне заботился!
Гарри стряхивает навернувшиеся слезы… почему он защищает Снегга? Разве он сам не упрекал его за содеянное?
– Если ты так его любишь, что ж тогда не разговариваешь с ним столько дней? – неожиданно справляется лесничий.
Что-то словно колет мальчика изнутри:
– Откуда ты знаешь, что мы не разговариваем? – с подозрением он смотрит в ту часть лица, что не скрывают густые борода и волосы.
Хагрид потупляет глаза, в его басистом голосе появляются виноватые нотки:
– Ты, это… не сердись на меня-то! Я ж не из пустого любопытства – подумал, вдруг он тебя обидел или еще чего…
– Да, но откуда ты это знаешь?!
– Ну, как откуда... профессора другие рассказывали! Не думай, что они со зла, – поспешно добавляет великан, – они о тебе беспокоятся – шутка ли, что между тобой и этим произошло…
Этим… таинственная игла впивается в Гарри снова и уколы ее становятся болезненнее. Отчего-то кресло начинает казаться ему жутко неудобным, а грубая мебель – кривой и скособоченной. Даже в чертах лесничего проскальзывает что-то неприятное – он ловит себя на мысли, что ему хочется уйти.
Видимо, Хагрид чувствует его негодование: поднявшись, он подбрасывает в огонь солидное полено и замирает посреди хижины, смущенно глядя в тесаный пол. Наступает гнетущее молчание.
Взгляд мальчика привлекает каминная полка – теперь вместо неподвижной фотографии ее венчают простенькие часы.
– Мне пора на обед, – говорит он первое, что приходит в голову.
Молча кивнув, великан помогает ему выбраться из кресла. Придерживая массивную дверь, он, замявшись, произносит:
– Ты, это… прости, коль что не так.
Гарри задерживается на последней ступеньке:
– До встречи, Хагрид, – как он ни старается, прощание не звучит обыденно.
Спустившись с холма, юный чародей уверенно направляется к замку – безмолвие зимы, точно созданное для мрачных размышлений, становится невыносимым. Впервые он видел лесничего рассерженным и это ему не понравилось – как и то, что за его спиной обсуждаются их с Северусом разногласия.
Из всех замковых помещений Гарри выбирает полупустую библиотеку. На самом деле до обеда еще целый час, и он решает скоротать время за какой-нибудь книгой. Неторопливо скользя вдоль огромного, едва не касающегося потолка стеллажа, он просматривает старинные фолианты и тонкие, теряющиеся на их фоне книжицы.
Вдруг он замечает у резной колонны высокого юношу в желтой пуффендуйской мантии. Облокотившись на деревянный барельеф, тот читает свежий выпуск «Ежедневного пророка» – жесткие, темно-рыжие волосы спадают ему на лоб.
По спине у Гарри пробегает холодок: он не знает имя этого юноши, но ему хорошо известно, на что тот способен. Сдернув с полки первую попавшуюся книгу, он прячет в нее лицо, но, увы – слишком поздно. С тихим шелестом «Пророк» опускается, и он ощущает на себе тяжелый, полный ненависти взгляд:
– Эй, ты! Га-а-арри По-о-оттер! – язвительно протягивает пуффендуец.
Когда мальчик невольно поднимает на него глаза, он расправляет газету и гневно тычет пальцем в очередной снимок:
– Можно отдохнуть от твоей физиономии, а?!
Как и раньше, Гарри не удается перебороть страх, и он сковывает его, наливая свинцом каждую мышцу.
– Ну, что молчишь?! – продолжает взбеленившийся юнец, – а… ты же у нас Спаситель! С простыми смертными не разговариваешь…
– Да что ты к нему прицепился?! – осекает его возмущенный девичий голос.
Из-за стеллажа показывается стройная девушка с забранными в конский хвост волосами – Гарри признает в ней охотницу когтевранский сборной.
– Ему и так нелегко, – восклицает она, встав между ним и пуффендуйцем, – нечего ему добавлять!
– Ха! Нелегко ему… да им все журналы провоняли! В каждом заголовке его имя!
– Ему все это не нужно! Агентства наживаются на нем, как только могут – и ты полный дурак, если этого не понимаешь!
Благодарность в душе Гарри соседствует с чувством стыда: его заступница не только подставляет себя под удар – сама того не подозревая, она вынуждает его признать собственную беспомощность. Ненароком он впивает пальцы в обложку ненужной книги. Он клянет себя за свою робость, а ревнивого пуффендуйца – за дикую, неудержимую злость…
– …ишь, какая зубастая! Никак поклонница?
– Какой же ты тролль! – щеки когтевранской охотницы предательски розовеют, – и почему Шляпа не распределила тебя в Запретный лес?!
– Потому что Поттеры в лесах не водятся!
– Вот заладил…, – слышится хлопок.
Отбросив недочитанный фолиант, из-за библиотечного стола подымается рослый гриффиндорец. В отличие от ученицы с Когтеврана, на лице его написано скорее раздражение, нежели негодование:
– Нашел себе жертву! – кивком головы он указывает на оробевшего первокурсника, – слабо потягаться с кем-нибудь постарше?
– Например, с тобой? – губы пуффендуйца растягиваются в предостерегающей улыбке.
Книга выпадает из похолодевших рук… надо уходить! Эти трое позабудут друг о друге, как только у них не будет причины для споров…
Но как унизительно бежать, подобно преступнику, когда ты ни в чем не виновен!
Неожиданно Гарри вспоминается ссора Снегга с Минервой МакГонагалл. Впервые он смотрит на нее другими глазами: профессоресса была разъярена, но Северус ее не боялся. Он не теряется перед чужим гневом и злостью.
Воскресив в памяти решительного отчима, мальчик чувствует прилив храбрости:
– Тебе не нравятся мои снимки?! – выпаливает он, шагнув своему обидчику навстречу, – какие проблемы – вырезай их!
Брови у пуффендуйца удивленно вздрагивают, но глумливое выражение не исчезает с его лица:
– О, смотрите-ка! У кого-то прорезался голосочек… но уж больно слабенький – повтори-ка погромче! – угрожающе расправив плечи, он выступает из-за колонны.
– НЕ ТРОГАЙ ЕГО! – вскрикивает испугавшаяся когтевранка.
Гарри боится не меньше нее: злобный юнец ростом с Флинта и, несомненно, столь же беспощаден.
– Да что с вами всеми?! – поддавшись вперед, гриффиндорец норовит заслонить его собой, но некто его опережает.
Стеллажи озаряет вспышка рыжеватого света:
– Флипендо! УБЕРИ СВОИ ЛАПЫ!
С глухим стуком пуффендуец отлетает обратно к колонне и ударяется затылком о барельеф. В следующее мгновение перед ним вырастает крепкая, облаченная в изумрудную мантию фигура. Гарри замечает на груди своего защитника серебряный, с витой змейкой, значок… он не знает, что ему хочется сделать больше – вздохнуть с облегчением или провалиться сквозь дощатый пол.
– Минус десять очков Пуффендую – за дурной тон и склонность к насилию, – провозглашает Андомай Флейм, скалясь в некогда свирепое лицо, – а теперь катись отсюда, не то и на тебе вычитание опробую!
– Явился, не запылился…, – недовольно бурча, гриффиндорец возвращается к своему фолианту.
Зажав его под мышкой, он поспешно скрывается в глубине библиотеки. Недолго думая, когтевранская охотница следует его примеру.
– Правильно, убирайтесь к маглам! – фыркает староста им вслед, – ах… ты все еще здесь?! Я тебе что сказал…, – ухватив за шиворот растерявшегося пуффендуйца, Андомай награждает его тумаками, – ВОН! Вон отсюда! И если еще хоть пальцем его тронешь…
Бросив на несчастного первокурсника уничтожающий взгляд, пуффендуец уворачивается от очередного выпада. Когда он ныряет за ближайший стеллаж, Флейм посылает ему в спину еще одно заклятие.
Совесть Гарри настаивает на том, чтобы поблагодарить Андомая, но грубость старосты повергает его в смущение. Когда же на плечи его ложатся разгоряченные в драке ладони, он чувствует внезапный прилив гнева.
– Он тебя бил? – Флейм озабочено вглядывается в мальчишеское лицо.
Отражающуюся на нем бурю он ошибочно принимает за испуг:
– Эй, успокойся! Этот придурок у меня еще получит. Я отзаклятью его так, что…
– Не… не трогай меня, – выдавливает Гарри, стряхивая с плеч чужие руки.
Те навязчиво ползут обратно:
– Парниш, в чем дело? Не бойся, я же…
– Я СКАЗАЛ, ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ!
Слезы брызжут из ярко-зеленых глаз: оттолкнув недоумевающего старосту, мальчик пулей вылетает из библиотеки. Чувство унижения становится нестерпимым, но всего страшнее безысходное отчаяние: ведь это не первая сцена, что разыгрывается перед ним, и он понимает – далеко не последняя.
Не разбирая дороги, Гарри мчится по пустынному коридору. В сознание его приводит сильный удар в лоб:
– АЙ! – он вскрикивает от неожиданности и боли.
Что-то с грохотом падает на каменный пол. Какой-то грузный предмет ударяет его по левому колену.
– М-м-мерлинова борода!
Гарри вздрагивает: голос принадлежит не ученику, а взрослому мужчине. Опустив глаза, он видит груду рассыпанных фолиантов и подол знакомой фиолетовой мантии. Ноздри щекочет терпкий запах серы.
Придерживая тюрбан, Квиринус Квиррелл с беспокойством оглядывает своего «нападавшего»:
– Д-друг мой, вы не ушиблись?!
Сообразив, что к чему, юный волшебник едва не сгорает от стыда:
– Пожалуйста, простите меня!
– Н-н-ничего, – без тени гнева отвечает профессор, – я сам в-виноват – плетусь, к-к-как улитка…
Опустившись на колени, он начинает складывать книги в стопку – стараясь быть полезным, мальчик подает ему самые увесистые тома. Взгромоздив фолианты себе на руки, Квиррелл каким-то чудом выпрямляется – стопка оказывается на удивление высокой, вдобавок ему мешают неуместные драконьи перчатки.
В последний момент Гарри подхватывает выскользнувшую книгу.
– О, сп-пасибо вам, – профессор благодарно кивает.
При этом подбородок его вонзается в книжный переплет.
– Похоже, я себя чут-т-ток переоценил…
– Позвольте, я вам помогу!
– Ну, если п-п-подъем в сотню-другую ст-тупенек вас не утомит…
На мгновение Гарри чудится, что в черных, с рыжеватым отливом глазах промелькнуло некое лукавство. Тем не менее он следует за Квирреллом с живым энтузиазмом: ему очень хочется загладить свою вину – как-никак это его третий проступок за сегодняшний день. Мало того, что он повысил голос на Хагрида – еще и нагрубил Андомаю, а ведь тот, при всех своих недостатках, всегда хорошо к нему относился.
Миновав две неподвижных и одну вращающуюся лестницы, профессор пересекает класс Защиты от Темных искусств. В дальней стене, под замысловатой лепниной, темнеет неприметная дубовая дверца – пристроив книги на одной руке, он касается ее волшебной палочкой. Когда та со скрипом отворяется, Квиррелл жестом манит своего спутника – удерживая четыре справочника по древним проклятиям, мальчик не без трепета входит в его личный кабинет.
Обитель профессора представляет собой башенное помещение неправильной формы. Через единственное, но очень высокое окно заглядывает зимнее солнце. Прямо напротив входной двери стоит резной письменный стол с бронзовой чернильницей. За ним, в огромном камине из черного мрамора трещит магический огонь. Весь правый угол занимает большой террариум с корягами и живыми растениями. В исходящем от него тускло-голубом свете ютится круглый столик – к нему придвинуты два мягких кресла. Другой стол – низкий, напоминающий журнальный, отведен под цветы в керамических горшочках. Похоже, больше всего Квиррелл любит фиалки.
Никогда еще Гарри не видел, чтобы в одной комнате было столько диковинных вещей. С детским любопытством он изучает развешенные на стенах гербарии и устрашающие деревянные маски. Старинный шкаф-витрина точно притягивает его к себе: там, за толстым стеклом, скалятся черепа волшебных животных и золотые идолы. Пол устилают восточные ковры со сложными орнаментами. На каминной полке выстроились нефритовые статуэтки, а с края цветочного стола свешивает лапки чучело игуаны. Приблизившись к нему, мальчик вскрикивает – «чучело» поворачивает к нему голову.
– Не б-б-бойтесь, мистер Поттер, – тихо смеется профессор, – это Бонни – моя л-любимица, она ручная!
Расставив все книги на небольшом стеллаже, чародей ловко подхватывает игуану под мышки и несет к угловому террариуму. Заползя на толстую корягу, Бонни подставляет гребенчатую спину под теплые лучи. Ее желтоватые глазки щурятся от удовольствия.
– Ну, в-вот – все дела сделаны, – Квиррелл закрывает стеклянную дверцу.
– У вас очень милый кабинет, профессор! – восторгается Гарри, не отводя взора от живой игуаны.
– Рад, что в-вам понравился мой худ-дожественный беспорядок. А еще… знаете, я б-б-безумно рад, что случай, пусть и несчастный, п-привел вас ко мне.
Взмахом волшебной палочки Квиррелл подвигает к письменному столу одно из кресел:
– С-садитесь, мистер Поттер.
Отчего-то Гарри становится не по себе – на бархатную обивку он опускается с большой неохотой.
– Уже д-д-давно хочу спросить вас, – начинает профессор, усаживаясь напротив, – вот только в к-классе о таких вещах говорить неудобно… скажите, не кажется ли в-вам, что вы слишком строги к своему отцу?
Вопрос удивляет юного чародея:
– Вы имеете в виду Северуса? – уточняет он.
– К-конечно! Кого же еще?! Увы, насколько я знаю, только один из в-в-ваших отцов на этом свете… ну, так к-как? – брови над странными глазами вопросительно изгибаются.
К смущению мальчика примешивается толика негодования… и почему люди вмешиваются в чужие дела? Неужели собственных проблем им недостаточно?
Точно бы прочтя его мысли, Квиррелл извиняюще поднимает ладони – при этом рукава его ши-рокой мантии сползают, обнажая тугую шнуровку на перчатках:
– Мистер Поттер, не д-думайте, что я это из незд-д-дорового любопытства… или из-за того, что считаю себя с-слишком умным. Поймите, мне п-просто жаль вашего отца! Он любит в-вас и то, что между вами п-п-происходит, его ранит! Вы когда-нибудь задумывались об эт-том?
Совесть Гарри вооружается сапожной иглой. Разумеется, он задумывался об этом, но предпочитал гнать от себя тягостную мысль, как непрошенного гостя.
– Ваш отец неп-простой человек, мистер Поттер, но заслуживающий уважения, – беспощадно продолжает Квиррелл, – и не т-только уважения, но и любви: он много д-д-для вас сделал и…
– Он лгал мне, – перебивает юный чародей.
В словах профессора ему слышится упрек, и потому он решает перейти в «наступление»:
– И не только мне – другим волшебникам!
– Да, в-ваш отец лгал. Но вам не кажется, что у него б-б-были на то причины?
От изумления глаза у Гарри становятся круглыми – точь-в-точь как у нефритового филина на ка-минной полке… чтобы у лжи было оправдание? Не ослышался ли он?
– Мист-т-тер Поттер, – губы Квиррелла изгибаются в грустной улыбке, – б-боюсь, вы не совсем понимаете одну вещь. Вы в-ведь не обычный мальчик. Не забывайте, что в-ваше имя ассоциируется у людей с конц-цом тирании Темного Лорда…
– Но я даже не помню, как одолел Сами-Знаете-Кого! – отрицает Гарри.
– Для людей эт-то не имеет значения – они не вникают в п-п-произошедшее столь глубоко.
– Если и так, профессор – какое отношение это имеет к тому, что сделал мой папа?
– С-самое, что ни на есть прямое… но прежде чем я об-бъясню вам это, вы позволите мне к-кое в чем разобраться?
…утвердительный кивок.
– Скажите, что больше всего в п-поступке вашего отца в-вас задело?
– Он всех обманул! Учителей, профессора Дамблдора, мракоборцев – они искали меня все эти годы!
– Но все они – взрослые люди, м-мистер Поттер.
Мальчик недоуменно поднимает брови.
– Я х-хочу сказать, что никто не принуждал их заниматься в-вашими поисками, – поясняет Квир-релл, – это б-б-был их выбор, и если бы они хотели, то могли бы п-поступить и по-другому. А мракоборцам за их работу платят.
– То есть…
– Вы излишне п-печетесь о людях.
У Гарри возникает странное чувство: как будто он участвует в судебном процессе. Снегг – обвиняемый, Квиринус Квиррелл – его адвокат, сам же он исполняет роль одновременно и жертвы, и прокурора… и как рьяный прокурор, он не собирается сдаваться так быстро:
– Я слышал, как мой папа разговаривал с профессор МакГонагалл – он грубил ей и…
– Она говорила с ним не лучшим об-бразом, – по лицу Квиррелла пробегает тень, – п-поверьте мне, мистер Поттер, хотя бы п-п-потому, что я сижу за учительским столом и слышу б-больше вашего.
– Я видел мадам Помфри – она уходила от папы в слезах!
Уголки нервных губ скорбно опускаются:
– У миссис Помфри скончался племянник, мистер Пот-тер. Что бы ни вытворял т-тем днем ваш отец, сомневаюсь, что ей б-б-было до этого дело. Видите ли, м-м-м…, – профессор подбирает нужное слово, – у в-вашего отца своеобразный склад характера – на моей родине, в Ирландии, т-таких называют «ежами». Если мистера Снегга об-бидеть – он «колет», то есть д-дает сдачи. Делает он это не п-п-потому, что ему нравится в-всем вредить, а потому, что иначе его с-самого «растерзают» – будут унижать, оскорблять и тому подобное… вы меня п-понимаете?
Кивнув, мальчик чувствует некое облегчение… что ж, слова «адвоката» его убедили – Северус не так повинен, как ему казалось. Но все же…
– Но все же это не объясняет, почему он скрывал то, что у меня есть тетя!
– Петунья Дурсль?! – удивляется Квиррелл, – п-п-почему вы вспомнили о ней?
– Я всегда хотел семью, профессор – тетю, дядю, бабушек и дедушек… папа говорил мне, что все мои родственники умерли, а оказывается, я просто не знал об их существовании!
– Хм… п-п-поступок в самом деле некрасивый – особенно если учит-тывать то, что мистер Снегг знал о в-вашем желании. Уверен, вы обсуждали с ним это – не б-б-было ли у него какого-нибудь оправдания?
– Он говорил, что Дурсли – плохие люди. Но иногда мне кажется, что для него все люди – какие-то злодеи, – добавляет Гарри, мрачнея.
– Должен в-вас огорчить, мистер Поттер, плохих людей в мире довольно м-много, – профессор безрадостно качает головой, – думаю, именно это и ввело в-вашего отца в заблуждение… что ж, предп-п-положим, мистер Снегг «перегибает палку» и Дурсли не так уж плохи. Но ведь ничто не м-мешает ему и оказаться правым, не так ли?
Не желая отвечать, мальчик переводит взгляд на греющуюся игуану.
– П-попробуйте посмотреть на ситуацию с другой стороны, – настаивает Квиррелл, – если Дурсли все-таки «злодеи» – получается, мист-тер Снегг избавил вас от очень п-печальной участи. Какого бы в-вам жилось у злых опекунов?
– Может быть, Петунья Дурсль и «злодейка», но Джеймс Поттер – нет, – Гарри отворачивается от террариума, – какое право он имел хоронить его?!
– Хоронить?! Не п-понимаю вас…
– Этот человек пожертвовал за меня жизнью, а я и имени его не знал! Мой кровный отец канул в Лету – и только потому, что моему приемному отцу захотелось быть… быть более настоящим!
От нахлынувшего негодования щеки у мальчика белеют, как полотно. Он замечает, что профессор рассеяно скользит взглядом по лакированной столешнице.
«Ага, вот вам и нечего сказать!» – «прокурор» внутри него уже готовится праздновать победу, когда Квиррелл резко подымает глаза:
– Прошу п-п-прощения, мистер Поттер, но ни с чем из того, что вы сказали, я не м-могу согласиться. Вы считаете, что в-в-ваш кровный отец канул в Лету, но это неправда: Джеймс Поттер всегда б-был известен волшебному миру, как павший герой – его имя вошло в историю… разве вы сами, еще б-будучи Равениусом Снеггом, не слышали о нем?
…четкая логическая мысль пронзает сознание Гарри, точно стрелой. Ну, конечно: «Джеймс Поттер пал в неравном бою с Темным Лордом, защищая жену и маленького сына» – так написано в последней главе «Истории магии», которую он читал еще до поступления в Хогвартс. Там даже есть колдография – только раньше он не обращал на нее внимание… странно: получается, будто он знал своего отца и не знал одновременно. Но как такое возможно?
– Мистер Снегг не «хоронил» Джеймса П-поттера – он скрыл вашу с ним родственную связь, – отвечает на его мысленный вопрос дрожащий голос Квиррелла, – да, это п-поступок нехороший, но у вашего отчима есть с-серьезное оправдание. Не скрой он ваше родство с Джеймсом, вы бы не от-т-тносились к нему как к близкому человеку…
– Но зачем ему было это нужно? – интересуется мальчик.
Ему уже не хочется спорить – только получать ответы, в чем мудрый профессор ему не отказывает:
– С-с-скорее не «зачем», а «для чего»… знаете, мистер Поттер, в юности я как-то в-водился с девочкой из сиротского приюта, и п-поверьте мне, ее детство было гораздо более серое, чем у тех, кому п-п-посчастливилось иметь хотя бы одного родителя. Подарить в-вам полноценное детство – вот причина, по которой ваш отчим… скажем так, злоуп-п-потребил своими правами. Конечно, у него б-были на то и личные основания: не забывайте, что м-мистер Снегг любил вашу маму, и в свое в-время мечтал стать ее мужем. Так как ее изб-б-бранником стал Джеймс Поттер, его мечта не осуществилась. Потом же она и в-вовсе умерла… я думаю, усыновив вас, мистер Снегг от-тчасти воскресил свою мечту – ведь вы частица его л-любимой женщины, ее плоть и кровь…
– Вы хотите сказать…, – догадывается Гарри, – что он выдал себя за моего отца, потому что мечтал жениться на моей маме и… иметь от нее сына?
– Совершенно в-верно, мистер Поттер. Совершенно верно… что ж, теперь, когда я во в-всем разобрался, мы м-можем вернуться к главному вопросу.
Мальчик вздрагивает – он и позабыл, с чего началась длинная беседа.
– …почему ваш отчим лгал ст-т-только лет? Я мог бы вам ответить, но…, – Квиррелл улыбает- ся, – предп-почитаю, чтобы ответ вы отыскали сами. Скажите, мистер Поттер: в те годы, когда в-вы считали себя Равениусом, а мистера Снегга – родным отцом, вы б-б-были счастливы?
Гарри задумывается – как-никак вопрос не из легких. Он погружается в себя, и воспоминания вихрем проносятся в его голове. Беззаботные деньки в Вингфилде, вечера с Северусом, визиты миссис Фигг… игры на речном берегу – магловский мальчик дарит ему свой заводной кораблик. Снегг, читающий сказку – первую, вторую, третью, позабыв об усталости и сне. Миссис Фигг показывает ему, как печь картофель – от треска каминного огня и сытного запаха гостиная становится необыкновенно уютной…
– Я был счастлив, профессор, – отвечает он, чувствуя, как сердце его начинает разъедать тоска.
– А узнав, что вы Мальчик-который-выжил, вы ст-тали счастливее?
…который-выжил… от одного отзвука ненавистной «клички» Гарри передергивает. В памяти его всплывают жадные лица репортеров и силуэты убегающих друзей. Разрушенная дружба, разбитая, обезумевшая жизнь…
– Нет, профессор – я не стал счастливее… ни чуточки! Мне кажется, будто весь мир сошел с ума, или что я сплю и вижу кошмары! Ребята относятся ко мне, как к преступнику: одни на меня злятся, а разве я виноват в том, что обо мне пишут в газетах, а о них нет?! Другие на меня глазеют, как на животное в зоопарке – я даже высморкаться не могу без свидетелей! А мои друзья меня боятся, потому что со мной можно угодить в неприятности… или в какую-нибудь гадкую статью. Я думал, в Хогвартсе у меня будет все: дружба, что-то вроде большой семьи, а теперь…, – Гарри осекается.
Буйство вырвавшихся эмоций его точно ослепило – он едва осознавал, где находится и кто его слушатель. Теперь же его негодование сменяется волнением… не наговорил ли он лишнего? Не сказал ли чего дурного?
С трепетом Гарри смотрит в блестящие глаза профессора, ожидая увидеть в них смущение. Но все, что отображается в их рыжевато-смоляной глади – это искреннее сострадание:
– Вот вам и ответ, м-мистер Поттер, – Квиррелл тяжко вздыхает, – на в-все вопросы…
Привстав, он приближает свое лицо вплотную к лицу мальчика. Гарри чувствует, как на его правое плечо ложится драконья перчатка – жесткая, чешуйчатая, горячая.
– Десять лет ваш отчим лгал вам, – произносит Квиррелл без единой запинки, – десять лет вы были избавлены от того, что творится сейчас. Д-десять лет вы были п-просто счастливым мальчиком, а не Мальчиком-который-выжил, что в-вынужден нести столь непосильную ношу. Есть такая поговорка: «злой инструмент служит во благо, оказавшись в добрых руках». Ложь и была тем инструментом, с п-помощью которого мистер Снегг подарил вам счастье… а теперь с-скажите мне, мистер Поттер – заслуживает ли он такого осуждения?
– Нет…, – выдыхает Гарри, заворожено глядя в неморгающие, отливающие рыжиной глаза.
– Если есть еще что-то, мешающее вам п-примириться с отчимом, говорите, – впервые голос профессора звучит повелительно.
Сделав глубокий вдох, Гарри собирается с духом – если уж идти, то до конца!
– Профессор… знаете, я ведь уже думал о том, чтобы помириться с папой. Вот только… дело в том, что все эти дни он смотрел на меня, но ни разу со мной не заговаривал…
– Тогда я должен извиниться перед в-вами, мистер Поттер, – Квиррелл откидывается на спинку кресла, – это отчасти по моей вине. Видите ли, ваш отец п-п-просил у меня совета – насчет ваших с ним разногласий, и я сказал ему, чтобы он дал вам в-время успокоиться… пожалуй, я зря сказал «время» – надо б-было сказать «пару дней». Неопределенность подстрекает страхи, а вашего отца очень нап-пугало то, что между вами произошло. Что-нибудь еще?
– Да, профессор, – мальчишеские щеки стыдливо краснеют, – когда мы поссорились, я… я сказал папе, что ненавижу его.
– А это правда? – спокойно спрашивает Квиррелл, – вы д-д-действительно его ненавидите?
– Нет.
– Так скажите ему об этом! Если не хотите п-просить прощения, не просите. П-п-поверьте, ему это не нужно… о! – взгляд профессора падает на золотые часы, едва отличимые от одноглазого идола, – из-за меня вы опоздали на об-бед. Позвольте, я провожу вас на этаж…
Поднявшись, Квиррелл отпирает дверь волшебной палочкой и увлекает своего подопечного за собой. Молча он спускается с ним в тенистый холл первого этажа.
На последней ступеньке горячая ладонь снова ложится на плечо мальчика:
– Не т-т-торопитесь отталкивать от себя тех, кто тянется к в-вам, мистер Поттер. И еще…, – губы профессора растягиваются в улыбке, – если захотите в-высморкаться – так, чтобы без свидетелей, можете воспользоваться м-моим кабинетом… до свидания, мистер Поттер!
– До свидания, профессор.
Фиолетовая мантия исчезает во тьме лестничной площадки. Проводив ее взглядом, Гарри неторопливо следует в Большой зал. Ему кажется, что сердце его сделалось тяжелым, как камень, а сознание обратилось в бушующий океан.
* * *
На сдвоенном уроке Трансфигурации учеников ожидала небольшая контрольная: выложив на каждую парту несколько бесполезных кусочков железа, Минерва МакГонагалл объявила, что к концу занятий они должны превратить их в столовые приборы.
Со стороны кажется, что Гарри увлечен заданием – взгляд его прикован к трем вытянутым заготовкам, уже отдаленно напоминающим вилку, ложку и нож. На самом же деле он давно позабыл о них: разум его далеко – в том сладостном прошлом, когда Хогвартс был радужной мечтой, а Гарри Поттер – просто героем сказки. Давнее воспоминание, почти стершееся из памяти, заново проступает в его сознании:
…лето. Темная, тревожная ночь. Ему семь лет – натянув до самого подбородка шерстяное одеяло, он ежится от страха. За окном неистовствует гроза: в каминной трубе завывает ветер, стекла дребезжат под натиском дождя, но самое страшное – полыхают молнии. Он боится их – именно молний, не грома. В их вспышках ему мерещится неестественный зеленый свет и чей-то крик – как будто кому-то делают больно.
Сильный порыв ветра распахивает окно – рама ударяется о беленую стену, и на пол со звоном сыплются выбитые стекла. Чудовищный раскат грома прокатывается по Вингфилду, а зловещее свечение окрашивает комнату в зеленые тона. Он кричит от ужаса и прячется под одеяло. В то же мгновение в коридоре раздаются торопливые шаги.
Точно огромная птица, в детскую влетает перепуганный Северус. На нем старая белая пижама – в мягком свете волшебной палочки она кажется голубоватой.
Бросившись к кровати, Снегг стискивает в объятиях трепыхающееся тельце:
– Тише… тише, это всего лишь ветер! Ну, давай, посмотри на меня…
Он боязливо выглядывает из своего убежища.
– Смотри, как я могу…, – Северус направляет палочку на осколки стекла, – Репаро!
Те подымаются в воздух и вставляются обратно в оконный проем. Трещины между ними бесследно зарастают.
– Видишь? – улыбается Снегг, легким движением палочки закрывая окно, – и ты сможешь делать так же, когда вырастешь. Никакой ветер тебя не проймет!
– Свет-т-т…, – кое-как выговаривает он, стуча зубами от страха, – з-з-зеленый свет-т-т!
Улыбка исчезает с тонких губ. На крючконосом лице отображается беспокойство:
– Опять свет?
– П-п-почему он зеленый?! И кто это кричит?!
Молчание… обтянутые фланелью руки сильнее прижимают его к отцовской груди – дрожащей, точно сдерживающей рыдания.
– Это тучки кричат – они боятся молний, как и ты.
– Расскажи мне что-нибудь, – всхлипывая, он трется щекой о натруженную ладонь, – пожалуйста… мне страшно!
– Хорошо…
Поудобней устроив его на своих коленях, Северус начинает рассказ:
– Жил-был маленький волшебник, и было ему очень грустно. Его папа и мама все время ссорились, друзей у него не было, а в летние каникулы он должен был подрабатывать на фабрике.
Однажды волшебник пошел гулять на речку. И там, под раскидистыми ивами, он встретил красивую девочку с рыжими волосами. Он влюбился в нее с первого взгляда…
Только теперь Гарри понимает тайный смысл этой сказки – как и то, какое значение имели для него отцовские объятия. Слова Квиррелла заставили его взглянуть по-другому не только на Северуса, но и на собственные поступки. У него словно открылись глаза, и те предстали перед ним совсем в ином свете.
Как же быстро он отверг человека, что не делал ему ничего, кроме добра! Он позволил обиде завладеть собой, даже не разобравшись в ситуации. Ни разу он не ставил себя на место Снегга и не спрашивал: был ли у того иной выход? Ни разу не пытался вникнуть в его чувства – его больше занимали чувства других людей, свое возмущение, какое-то стремление к безупречной правде…
Но разве правда принесла ему счастье? Нет, профессор прав – то была ложь. Отчаявшийся, загнанный в угол – сколько раз он ловил себя на мысли, что тоскует по Равениусу? А однажды, прочтя в газете заметку о маглах, он и вовсе размечтался о том, чтобы стереть всему миру память и вернуть себе незаклейменный лоб…
– Мистер Поттер…, – вторгается в его размышления суровый женский голос.
У Гарри возникает ощущение, словно бы его вытащили из воды: звуки кажутся ему неестественно громкими, а обстановка – незнакомой и дикой. Оглядевшись, он с изумлением обнаруживает, что занятия подошли к концу – ученики уже начинают расходиться. С глупой боязнью он смотрит на недоделанную работу, а затем – в строгое лицо МакГонагалл.
– Мистер Поттер, прошу вас, задержитесь…
Мальчик вздыхает… ну, вот – только наказания ему не хватало!
Когда в классе не остается никого, кроме именитого подопечного, профессоресса устремляется к открытым дверям:
– За мной, мистер Поттер.
Перевесив через плечо школьную сумку, Гарри с унынием плетется по людному коридору. Разбредающиеся по своим делам первокурсники бросают на него любопытные взгляды.
На площадке МакГонагалл извлекает из складок изумрудной мантии волшебную палочку и взмахом подзывает лестницу, улетевшую к верхним этажам. Бойко поднявшись по гудящим ступеням, она сворачивает в другой коридор – вдвое уже предыдущего, но богаче обставленного. По обеим его сторонам выстроились рыцарские доспехи, а каждое из его двенадцати окон обрамлено изящной бронзовой решеткой, похожей на кружево. В конце виднеется входная арка – ее венчает крылатый вепрь, один из символов Хогвартса.
В коридоре нет ни души, а шум соседних помещений кажется далеким эхом. Подойдя к арке, волшебница пропускает мальчика вперед – в большую, тускло освещенную комнату.
На долю секунды Гарри чудится, что его ввели в драконью сокровищницу. В многочисленных шкафах-витринах поблескивают золотые и серебряные щиты. На постаментах высятся чаши и кубки, а в темно-фиолетовых подушках утопают драгоценные медали. Приглядевшись, он замечает, что на предметах выгравированные имена и даты. Он догадывается, что это школьные награды, а комната – не что иное, как Триумфальный зал.
– Я хочу вам кое-что показать, мистер Поттер, – палец МакГонагалл указывает на одну из витрин.
Отвернувшись от кубка Слизерина, Гарри наклоняется к самому стеклу. На бархатной подушечке покоится золотая медаль с изображением двух скрещенных метел и – он ахает, гравированной надписью:
Джеймс Поттер, лучший охотник сборной Гриффиндор, 1972 год.
– Ваш отец был непревзойденным летуном…
Мальчик оборачивается: не только голос, но и взгляд профессорессы сделался мягче.
– …и вы очень на него похожи. Впервые увидев вас на Церемонии распределения, я уловила это сходство. Когда же вы сели на метлу, я и вовсе смутилась… вы вылитый Джеймс! Как ни старался ваш отчим, ему не удалось скрыть от вас ваши врожденные таланты, – МакГонагалл улыбается.
Что-то в ее улыбке Гарри не нравится, мало того: от последних слов волшебницы его покоробило – как тогда, в лесничьей хижине, когда Хагрид назвал Снегга «этим». Вновь что-то колет его изнутри, но теперь укол не причиняет ему боль, а придает уверенности:
– Мой отчим не пытался скрыть от меня мои таланты, профессор, – начинает Гарри, глядя МакГонагалл в глаза, – он скрывал от меня только мое имя… и знаете, я начинаю понимать, почему он это делал: у Мальчика-который-выжил не могло быть счастливого детства, ведь у него только и есть, что шрам в виде молнии. А у Равениуса Снегга была семья – пусть и очень маленькая, но все же…
На лице профессорессы отображается изумление. Губы ее приоткрываются, но слова слетают с них не сразу:
– Вы хотите сказать, что… вы были более счастливы, когда носили имя Равениус? Я правильно поняла вас, мистер Поттер?
– Да, профессор. Вы все поняли правильно.
Задумчиво сдвинув брови, МакГонагалл какое-то время изучает подол своей мантии. После она подымает глаза и спрашивает с былой суровостью в голосе:
– Мистер Поттер, я хочу, чтобы вы ответили на пару вопросов. Я прошу вас быть со мною честным…
– Да, профессор?
– Когда вы жили в Вингфилде, с вами не случалось ничего страшного?
Кое-как Гарри сдерживает улыбку:
– Нет, профессор. За исключением одного случая…
– Какого, мистер Поттер?
– Однажды, когда у меня проявились магические способности, я запрыгнул на десятиметровое дерево. Папа меня снимал, а так как кругом были маглы, ему пришлось делать это без помощи волшебства…
Серые глаза МакГонагалл весело блеснули – видимо, она живо представила своего коллегу, карабкающегося по веткам с неизменной сдержанностью на лице.
– Что ж, мистер Поттер… может, все и к лучшему, – говорит она скорее себе, нежели своему подопечному, – вы свободны. Проводить вас до лестницы?
– Спасибо, профессор, я запомнил дорогу. До свидания!
Бросив прощальный взгляд на отцовскую медаль, мальчик оставляет профессорессу наедине с нелегкими мыслями. Спускаясь по ступеням, он чувствует внезапное облегчение: заступничество за Северуса было первым шагом к примирению. Наконец-то он принял решение!
Вначале Гарри собирается переговорить с отчимом после чаепития, но подумав, решает сдержать свое нетерпение: лучше дождаться ночи – так им никто не сможет помешать. Неторопливо сделав домашнюю работу, он учится у Малфоя играть в колдовские карты. Затем – составляет за Пэнси формулу для Пятновыводительного зелья и даже помогает Гойлу с историей (а ведь более неблагодарного занятия не сыщешь – невнимательный слизеринец всегда путает имена и даты). Остаток дня он просиживает в кожаном кресле – задумчивый, погруженный в себя. Воображение разыгрывает перед ним грядущую сцену, а сознание его мечется в поисках нужных слов.
Когда спальня Слизерина наполняется дыханием спящих, Гарри набрасывает поверх пижамы школьную мантию. На цыпочках он прокрадывается мимо крылатой змеи, точно бы следящей за ним своими темными глазницами.
В классе Зельеварения мальчик нажимает на потайной камень и не без дрожи заглядывает в учительский кабинет. В гостиной Снегга не оказалось – он заворачивает в маленькую спаленку. Постель, резное кресло и гобеленовый диван пусты. Тогда он следует в крошечную ванную комнату и чувствует, как сердце у него сжимается.
Склонившись над каменным умывальником, Северус смывает с выбритых щек остатки пены. Он облачен в белую пижаму – ту самую, что вспомнилась Гарри на уроке Трансфигурации, и выглядит особенно усталым.
– Папа…
Обтянутые фланелью плечи вздрагивают. Медленно обернувшись, Снегг смотрит на приемного сына так, словно бы уже не надеялся его увидеть… или, скорее – услышать от него сокровенное слово.
– Папа, я…, – начинает Гарри, но осекается.
Как не трудилось его воображение, ему не удалось изобразить и тень реальной картины. Разве могло оно нарисовать это измученное лицо и грустные, пронизанные болью глаза? Слова, что так бережно подбирало его сознание, теперь кажутся ему бессмысленными и жалкими. Лихорадочно соображая, он ищет им замену, но разум отказывается ему повиноваться.
Отчаяние причиняет мальчику почти физическую боль. Когда он разжимает сведенные судорогой губы, из груди у него вырывается стон.
– ГАРРИ! – бросившись к сыну, Северус заключает его в объятия, – тише… тише, не надо плакать!
…но Гарри и не плачет – он рыдает, прижимаясь к старой фланели то правой, то левой щекой:
– Это неправда! – твердит он, как заговоренный, обвивая шею Снегга обеими руками, – я тебя не ненавижу… это неправда!
Ласково шепча, Северус подхватывает сына под мышки и направляется в спальню – волнение в его душе смешивается с безумной радостью. Уложив мальчика на диван, он начинает гладить его по бледным щекам, стирая с них слезы:
– Тише – все хорошо… все хорошо, слышишь?
– Ты…, – выдыхает Гарри, сглатывая, – ты на меня не сердишься?
– Как я могу на тебя сердиться?! Мальчик мой, мой добрый мальчик…, – губы Снегга растягиваются в улыбке, но из глаз его струятся соленые ручейки.
Наклонившись, он целует рассеченный «молнией» лоб – его длинные черные волосы касаются мальчишеского лица, а теплое дыхание испаряет с него последнюю влагу. В то же мгновение тоска покидает детское сердце, освобождая в нем место для счастья. Северус продолжает что-то лепетать – что-то нежное и бессвязное. Затем он вынимает из комода простыню, подушку и одеяло, и застилает гобеленовую обивку.
Спустя минуту Гарри уже кутается в лоскутной плед и расспрашивает отчима о событиях заветной ночи. Шар голубоватого света, лениво кружащийся по спальне, освещает его повеселевшее лицо.
– …а как ты преодолел Кровные чары? Ведь их наложил Дамблдор!
– О, это было нетрудно! – тихо смеется Снегг, упираясь локтями в диванное сиденье, – видишь ли, чары не подпускали только тех, кто хотел причинить тебе вред. Но я не желал тебе вреда – поэтому они на меня попросту не подействовали. Гораздо больше я боялся того, что за тобой присматривает кто-то, помимо миссис Фигг.
– А тетя Арабелла очень боялась?
– Конечно, но я обещал ей, что возьму всю вину на себя. Например, скажу в суде, что наложил на нее Империус – заклятие Подчинения или добился своего угрозами.
– А тебе самому было страшно?
– Было. Но есть вещи, которые сильнее любых страхов.
– А как…, – мальчик протяжно зевает.
Выпрямившись, Северус поправляет сбившийся плед:
– Думаю, самое время спать. Мы с тобой еще наговоримся – обо всем на…, – неожиданно ладони его вздрагивают.
Замерев над постелью, декан Слизерина не отводит взгляда от ярко-зеленых глаз.
– Что с тобой? – спрашивает их растерявшийся обладатель.
Удивление на крючконосом лице сменяется грустью, а после – неким горьким счастьем:
– Только сейчас заметил, – тонкие губы улыбаются снова, – у тебя мамины глаза… спокойной ночи, мальчик мой.
– Спокойной ночи, пап.
Взобравшись на кровать, Снегг достает из-за пояса волшебную палочку:
– Нокс! – спальня погружается во тьму.
Выходные Гарри проводит в подземелье, предпочитая свежему воздуху запах снадобий, а всем доступным развлечениям – беседы с Северусом. За прошедшие дни он и не подозревал об одной простой вещи – о том, как сильно он по нему скучал.