— Игорь Геннадьевич, у меня для вас плохие новости. Очень плохие.
Голос юриста в трубке был хриплым, как непрогретый мотор зимним утром. Следующая фраза прозвучала в виде приговора:
— Первую инстанцию мы проиграли. Вашей квартиры у вас больше нет.
Игорь Мухин не сразу понял, что именно ему сказал юрист. Он сидел на кухне в купленной полгода назад квартире, на которую взял ипотеку на 12 лет, и смотрел, как солнечный луч переливается на хромированном кране. На подоконнике — банка с зелёным луком в воде, рядом — белая кружка с надписью «Дом — там, где ты». Его кружка. Его дом. Дом, которого, как оказалось, больше нет. Абсурдная фраза не распутывалась в голове. Мысли ходили кругами — как голуби во дворе: поднялись, покружили, снова сели.
— Вы… повторите, — попросил он, но из трубки уже летели инструкции: апелляция, срочно, «не паникуйте», «работаем», — тот самый юридический суп из слов, который загустевает, пока на дне не остался осадок смысла: «Без квартиры».
Игорь нажал отбой и долго сидел, прижимая телефон к столешнице, как будто тот мог нагреться и отогреть его ладонь. На плите шипела сковорода — яичница давно сгорела, а он не сдвинулся.
Он вспомнил, как сюда въезжали: он таскал коробки, жена - комнатные цветы, сын смущённо улыбался, что-то шептал про «смотри, какая комната!» — показал окно, откуда видно тополя и троллейбусную линию; в первый вечер покрасили стену — забрызгали пол, ругались, смеялись, потом ели пиццу на полу, потому что стола не было. Всё это, выходит, было предзнаменованием чего? Потери?
***
А причина, как ни странно, родилась не в его жизни, а в чужой кухне — где-то два года назад, там, где кипел борщ и сохли носки на батареях.
В квартире жила Елена Александровна — женщина с мягкими руками и привычкой говорить «мальчики, не ссорьтесь», хотя из «мальчиков» давно выросли мужчины. С ней — муж Малышкин и сын ее от первого брака, Евгений. Жили неровно, но терпели. «Чужие — не чужие, свои — не свои», — эти слова сама Елена любила повторять. Она собирала все дни рождения, заставляла дуть на свечи, даже когда уже вроде бы неловко. Всё держалось на ней — как часто и бывает.
Потом Елена умерла — тихо, без долгих болей, словно выключили лампочку. И сразу стало видно, кто к чему тянется. Малышкин через пару месяцев ушел к другой женщине - в соседнюю квартиру.
Евгений не выдержал. Смотрел, как отчим обнимает чужую женщину, даже траурного года не выдержал, и в нем что-то замерло — обида повернулась в упорство.
Сначала он молчал, а потом начал действовать. 3 декабря 2021 года он пошёл и выписал Малышкина. Потом — приватизация 24 декабря. Всё быстро, горячо, как блин со сковороды. Государственная машина сказала «да», а Евгений, вцепившись в это «да», побежал дальше — продавать.
Сначала — Лакаева. Кто она такая? Перекуп, промежуточная остановка, «продавец на одну ночь», как шутят циничные риелторы. Деньги мелькнули, и он уже побежал с ними по новой трассе под откос.
19 февраля 2022 года появился Игорь Мухин — тот самый «добросовестный приобретатель». Он пришёл не с пустыми руками: с кредитным договором, с первоначальным взносом, все как положено. Он сверял паспортные данные, ловил слова риелтора, спрашивал: "никаких обременений нет?". - Нет, что вы, всё чисто. Чисто — как застеленная простыня на гостиничной кровати. Ложись, отдыхай.
Сделка прошла как по маслу. Подписали, пожали руки, выпили шампанское в пластиковых стаканчиках. «С новосельем», — сказала соседка с пятого, заскочив, и принесла денежное дерево — на удачу, чтобы «деньги в доме были». Деньги в доме были. Но не у того, кто это заслужил.
В коридоре суда они встретились спустя несколько месяцев. Длинный, пыльный коридор, запах дешёвого кофе в автомате и какая-то бесконечная усталость. Евгений выглядел помятым и неухоженным.
— Вы поняли, что натворили? — голос у Игоря дрожал, но он держался. — Я всё проверял. Я банку теперь должен. У меня семья. Планы были… хоть какие-то.
Евгений усмехнулся, уголком губы, дыша вчерашним перегаром:
— Это была квартира моей матери, — сказал он без интонации.
— Но деньги-то были мои! Где они? Верните их. Хоть что-то.
— Денег нет, — он расхохотался вдруг, ни с того, ни с сего. — Думаешь, я на Мальдивах? Они кончились через полгода. Жена ушла сразу, когда поняла, что «сладкой жизни» не будет. Я пустой. Всё — проиграл, пропил, раздал. Иди к государству. Или к той бабе, у которой покупал. Что ты ко мне пристал? Правосудие… ха!
Он ткнул пальцем туда, где за дверью творилась чужая судьба, и ушёл. Игорь смотрел на него вслед и вдруг понял, что перед ним — человек, с которого бесполезно что-то требовать: ни денег, ни совести. Пусто.
***
В день объявления решения суда было низкое давление — давило на виски. Судья читала текст, как действительно это принято: ровно, плавно, механически.
— Признать недействительным снятие с регистрационного учёта Малышкина А.В… приватизацию признать недействительной… истребовать у Мухина И.Г. квартиру… прекратить его право собственности… — слова падали, как молотки. Без эмоций, но с силой.
Он освободил квартиру тихо, без сцен. Переезд был странным — как будто уезжаешь в командировку и не знаешь, вернёшься ли. Жена складывала вещи молча и аккуратно, как складывают вещи в больницу. Сын ходил с пакетом игрушек и спрашивал: «Пап, мы вернёмся?» — и тут Игорь отвернулся, сделал вид, что не плачет. Она, жена, потом сказала: «Я устала». Ни крика, ни истерики. Просто устала. И ушла. Они старались не ругаться, когда делили то, что осталось.
Апелляция — отказ. Кассация — отказ. Иск к Лакаевой выиграл, но толку-то — приставы взыскали издевательские 562 рубля из 4,5 миллионов долга. «Добросовестный приобретатель» — это выражение теперь сидело у него под кожей, как заноза.
Юрист Андрей тогда и сказал: — Мы подадим иск к Российской Федерации в лице Минфина. По закону о защите добросовестных приобретателей. Росреестр зарегистрировал незаконную сделку. Вы купили иллюзию законности. Пусть платят.
— Государство? — Игорь хмыкнул. — Оно мне «простите» не скажет.
— Скажет, хоть какими-то деньгами, — пожал плечами Андрей. — Другого языка у него нет.
***
Началась долгая дорога —отнюдь не по ковровой дорожке. Судебные заседания, «гарантирование стабильности гражданского оборота», «исполнительное производство в настоящее время не окончено», «возможность взыскания с должника задолженности в обычном порядке не утрачена». Минфин упрямился как танк: приостановить исполнение, уточнить правую позицию, «достаточно ли доказана добросовестность?». Читали письма, цитировали постановления, спорили о смысловых нюансах, которые обычно человеку кажутся мелкими комарами: слышишь их писк, но не видишь, где именно кусают.
Игорь ходил на заседание как на работу. Пил чай из автоматов, где кнопка «сахар» заедает, слушал чужие истории — кто детей делит, кто гараж, кто собаку. В какой-то момент перестал удивляться. Только записывал в блокнот: «Подача уточённого иска», «Получить исполнительный лист» — будто готовил список покупок. Надо — значит надо.
В мае 2025 года исполнение решения приостановилось. Это был удар по затылку. Он позвонил Андрею ночью — тот взял, не спал тоже. Сказал: «Держимся. Это тактика. Они тянут время». Игорь тихо ответил: «У меня тоже время тянется. Только куда?»
***
Комната была маленькая, съёмная. Шторы вылиняли от солнца. На стене — календарь с яркими яблоками. Ипотеку он продолжал платить — за воздух, за чужую ошибку, за чужую обиду, за чистую честность.
9 июня 2025 года Андрей позвонил ему, когда Игорь чистил плиту — издевательская, конечно, деталь, но жизнь любит измываться. Телефон завибрировал, как всегда, когда звонят банки. Он взял. И замер.
— Игорь Геннадьевич, слушайте. Шестой кассационный жалобу Минфина — отклонил. Решения — оставил без изменений. Приостановление — отменил. Мы выиграли. — Андрей выдохнул. — Всё. Эта гора сдвинулась. Поздравляю.
Игорь сел на табурет и крышку тряпку на стол — теплую, влажную. Слова доходили с задержкой — как будто плыли через желе. «Выиграли». Он не вскочил, не заорал. Он просто сидел, и что-то старое отрывалось внутри и падало, как сухая корка. Одна слеза скатилась, оставив мокрую дорожку на щеке. Он не вытирался.
Потом была бумага — та самая, плотная, с гербом. Печать, подпись, «вступило в законную силу». Андрей объяснил: «Исполнительный лист — в казначействе, там месяц-другой — и деньги на счете». Деньги. 4,25 миллиона. Цифры, которым он когда-то радовался в договоре купли-продажи, теперь рассматриваются как компенсация за шрамы.
***
Он понял это вечером. Сел на кухне, положил перед собой бумагу, погладил пальцем по печати, словно по шраму. Вспомнил старую кухню — газовую колонку с синими цветами огня, табуретку, на которой сын расчерчивал тетрадь по математике, отметки роста на обоях — «1 м 20 см, 1 м 32 см» — карандашные линии, за которыми теперь не вернёшься.
Жена не вернулась. Сына забирал на выходные. Они ели гречку с котлетами и смотрели хоккей в тишине — комментаторы кричали, а они молчали. Потом сын спросил: «Пап, ты теперь снова покупаешь квартиру?» — и Игорь ответил не сразу. Конечно, ответом было: «Я не смогу, цены слишком выросли за эти три года. Денег хватит лишь закрыть старый кредит». А еще он боялся, что снова будет обманут.
За каждой «чистой» выпиской может стоять грязная семейная история. Для каждой семьи — свой-то характер, обида, глупость, бутылка. Бумага покажет строчку «снято с регистрационного учёта», но не покажет, как в этот день на кухне кто-то кричал «убирайся!», а кто-то молча собирал носки в пакет. Закон — он как хирург: зашьёт, остановит кровь, но рубец останется и будет ломить от каждой непогоды.
Государство? Оно — машина. У машины нет сердца, у нее есть регламент. Она может вернуть деньги — и вернуло. Но инфляция успела сожрать эту сумму, пока тянулись суды.
Добросовестный — не значит неуязвимый. Мир полон фальшивых «снятий с учёта» и «быстрых приватизаций».
Все совпадения с фактами случайны, имена взяты произвольно. Юридическая часть взята отсюда: Определение Шестого кассационного суда общей юрисдикции от 9 июня 2025 г. по делу № 88-9799/2025