Олег ненавидел это чувство. Чувство опоздания, когда мир продолжает двигаться по своему расписанию, а ты остаешься на перроне, выброшенный из потока. Предпоследняя электричка на Москву ушла ровно семь минут назад, оставив после себя лишь запах креозота и звенящую тишину подмосковной ночи. Он проклял свой азарт, заставивший его ждать еще одной, последней поклевки, которая, конечно же, не случилась. Теперь его ждали три часа на полустанке с непроизносимым названием «Веретьево», где из всех благ цивилизации была только тускло освещенная привокзальная закусочная.
Он вошел внутрь, и время качнулось назад, лет на сорок. Это была не стилизация под СССР, а его подлинный, нетронутый осколок. Высокие круглые столы-стойки без стульев, покрытые потрескавшимся лаком, на котором виднелись следы от сотен стаканов. Липкий пол из стертой метлахской плитки. В воздухе висел тяжелый, вечный запах пережаренного масла, дешевого кофе и чего-то кислого, неуловимого. За прилавком, заваленным бледными чебуреками и пирожками, сидела грузная женщина в синем халате и безучастно смотрела в крошечный телевизор, показывающий помехи. Кроме нее и Олега, в помещении был только один человек.
Он стоял у дальнего столика, сгорбившись над пустыми руками. Мужчина неопределенного возраста, одетый в грязную болоньевую куртку, из-под которой виднелся ворот засаленного свитера. Его лицо было покрыто седой щетиной, а под глазами залегли такие темные круги, что казалось, будто он не спал несколько лет. Олег купил себе кофе, больше похожее на горячую бурую воду, и встал у столика у окна, мысленно готовясь к тому, что незнакомец сейчас подойдет просить денег.
И он действительно подошел. Но не так, как ожидал Олег. Он приблизился медленно, держась на расстоянии, и его глаза, выцветшие и беспокойные, были полны не заискивающей просьбы, а животного, первобытного ужаса.
— Не бойтесь, — прохрипел он, и его голос был похож на шелест сухих листьев. — Я не просить... мне... мне выговориться надо. Просто рассказать кому-то, а то я с ума сойду. Один я это больше не выдержу.
Олег молчал, удивленный таким началом. Мужчина, приняв его молчание за согласие, прислонился к соседнему столику и начал свой рассказ.
— Меня Виктором звать. Я не всегда таким был... Работал на стройке, семья была. А потом... потом мы с другом, Семеном, решили подзаработать. Металл искали по заброшкам. Дело нехитрое, а на жизнь хватало. В тот день мы забрели далеко, в леса за станцией «Опалиха». Там, говорят, был старый пионерлагерь «Зарница», закрытый еще в девяностых. Идеальное место: кровати с панцирной сеткой, трубы, может, еще что.
Мы шли по карте в телефоне, но что-то пошло не так. Лес становился гуще, тропинки путались. И в какой-то момент мы вышли на просеку, которой не было на карте. Идеально ровная, будто вчера прорубили. А по ней шла тропа. Не заросшая, не грязная — чистая, посыпанная мелким гравием, словно садовник за ней ухаживал. Это было странно, но Семен только махнул рукой: мол, пошли, куда-нибудь выведет.
И мы пошли. И почти сразу заметили — стало тихо. Понимаете? Не просто тихо, а абсолютно. Птицы замолчали, ветер в кронах стих, даже комары перестали звенеть. Будто нас звуконепроницаемым колпаком накрыли. А потом мы увидели его. Лагерь.
Это была та самая «Зарница», но... другая. Ворота с облупившейся краской, которые мы видели на фото в интернете, здесь стояли свежевыкрашенные, со сверкающей красной звездой. Деревянные корпуса были как новые, окна целые, на клумбах цвели флоксы. Все было идеальным, но мертвым. Ни одного человека, ни одного звука.
Семен, он мужик жадный был, глаза загорелись. Говорит: «Витек, да это не заброшка, это склад какой-то! Пошли посмотрим, может, цветмет есть!» А мне жутко стало. Чувство такое, будто мы в чужой сон зашли, и хозяин сна вот-вот проснется и разозлится. Но я пошел за ним.
Внутри корпусов все было так же. Аккуратно заправленные кровати, на каждой — пионерский галстук. В столовой на столах стояли тарелки с нетронутой гречневой кашей и стаканы с компотом. Еда выглядела свежей, но не пахла ничем. Абсолютно.
А потом мы вышли на центральную площадь. И увидели их. Статуи. Классика для пионерлагеря: мальчик-горнист и девочка-барабанщица. Они стояли на постаментах в центре площади. Но с ними было что-то не так. Они были вырезаны из черного, маслянистого на вид камня, который словно впитывал свет. И самое страшное — их лица. Они были... смазанными. Нечеткими. Словно скульптор не закончил работу. Просто гладкие овалы без глаз, носа и рта.
«Мрамор, что ли? Дорогой, наверное», — пробормотал Семен и, несмотря на мои крики, подошел к статуе мальчика. Он постучал по ней костяшками пальцев. Звука не было. Камень поглотил и его. А потом он положил ладонь на гладкую поверхность «лица».
И тут все произошло. Я до смерти буду это помнить. Его рука... она начала входить в камень. Медленно, как в густую смолу. Семен заорал, но его крик был глухим, вязким. Он пытался выдернуть руку, но камень засасывал его дальше — по локоть, по плечо... Его тело стало терять форму, вытягиваться, искажаться. Он не разрывался на куски, нет, он плавно перетекал в эту черную статую, как вода впитывается в сухую землю. Последним, что я видел, были его глаза, полные безумия, прежде чем его голова тоже стала частью этого безликого изваяния.
Я не помню, как я побежал. Помню только скрежет за спиной. Я обернулся на бегу и увидел, что гладкие «лица» обеих статуй теперь были повернуты в мою сторону. Они не двигались, но я знал — они смотрят на меня.
Я вылетел из лагеря, на ту самую тропу. И она за моей спиной стала исчезать. Гравий проваливался в лесную почву, просека зарастала деревьями. Я бежал, не разбирая дороги, ломая ветки, пока не вывалился обратно в наш, настоящий мир — к руинам настоящей, заброшенной «Зарницы» с гнилыми досками и выбитыми окнами.
С тех пор все. Я не могу... я не могу смотреть на свое отражение.
Виктор замолчал и поднял на Олега свои безумные, полные ужаса глаза.
— Почему? — прошептал Олег, чувствуя, как холодеет у него внутри.
— Потому что я его там не вижу, — прохрипел Виктор. — Когда я смотрю в зеркало, в витрину, даже в лужу... я вижу не свое лицо. Я вижу гладкий, черный овал. Без глаз. Без рта. Оно меня стирает. Скоро от меня ничего не останется. Я стану таким же, как те статуи. Пустым.
Он резко отвернулся и, не сказав больше ни слова, быстро вышел из закусочной, растворившись в ночной темноте. Олег остался один. Его руки дрожали так, что кофе расплескался на столик. Он пытался убедить себя, что это бред сумасшедшего, алкоголика, наркомана. Просто страшная сказка.
Но когда он поднял глаза, он встретился взглядом со своим отражением в темном, заляпанном окне закусочной.
На мгновение, всего на одно ужасное, бесконечное мгновение, ему показалось, что черты его лица дрогнули и поплыли, словно кто-то провел по ним мокрой губкой, стирая глаза, нос и рот, оставляя лишь гладкий, темный овал на фоне тусклого света привокзальной забегаловки.
В этот момент огни приближающейся электрички прорезали темноту, и громкий гудок разорвал тишину. Никогда в жизни Олег так не радовался этому звуку. Он выбежал на перрон, не оглядываясь, и запрыгнул в первый же вагон. Он больше не боялся опоздать. Теперь он боялся тихих, забытых мест между станциями, где можно случайно свернуть не на ту тропу. И потерять не просто дорогу, а свое собственное лицо.