Предыдущие главы:
Персидсидский залив
Радости команды не было предела – наконец-то закончился дальний и утомительный поход. Стоим на якоре. Солнце играет с морем в ладушки. Тихо. Утренний ветерок ладошками гладит по щеке, волны, по-кошачьи мурлыкают и ластятся к борту корабля. Идиллия после трудного перехода. Мы и предположить не могли, что самое сложное предстоит впереди – испытание воли, терпения и нервов во время многомесячной стоянки. В таких условиях и выясняется: кто есть кто.
Экипаж жил и служил в прежнем режиме, определенном Уставом. Сменялись вахты, проводились тактические занятия, стрельбы, имитировалась химическая атака – «слоники» - матросы в противогазах - носились по палубе, проводили дезактивацию, опрыскивая надстройки химическими препаратами. И все-таки было скучно, однообразно, до скрежета зубов и, каждый старался как-то разнообразить свое свободное от вахты время.
Штурман от безделья донимал боцмана, любил смотреть как тот воспитывает молодых, в пушке и зеленью на ушах, членов своей команды, подходил и назидательно выговаривал:
- Великую оздоровительную силу русского мата, - Валерий Викентьевич, нельзя разменивать по мелочам!
Безобразно и нагло светило солнце; крупные капли росы собирались на железе в сытые, лоснящиеся лужицы, отвратительная голубизна прозрачной дали рождала в душе гнусное желание опуститься на четвереньки и кого-нибудь забодать. Подобные мысли не покидали Александра Николаевича последние дни. Стоять на приколе четыре месяца невыносимое испытание для могучей темпераментной натуры штурмана.
- Где этот балласт для корабля?! – кричал он в подпитии, имея в виду замполита, на котором постоянно срывал зло, накопленное от безделья. А когда удавалось встретить своего визави, он не бросался на него с кулаками, не ругался по боцмански, матом, он изощренным сарказмом интеллигентно, не повышая голоса, разговаривал с ним и, со стороны, можно было принять их перепалку за деловую беседу двух офицеров.
- Вы оскорбляете мое достоинство, - обиженно заявляет капитан-лейтенант третьего ранга Гритчин. – «Человеческое достоинство» вызывает у штурмана хохот, так смеются пьяные проститутки, когда с ними вдруг говорят о любви.
- Что смотришь, как задница на кактус? Не совершили бы вы эротическую прогулку пешком в то место, откуда появились? Как бы вас не обидеть? – Якобы задумался штурман. – Мудак! Считайте мои слова комплиментом. – и с чувством выполненного долга гордо удалился.
Замполит «настучал» на штурмана в политотдел перед самым выходом в море. Политотдел, скорый на расправу, потребовал строго наказать, вплоть до снятия с должности. Начальник штаба пошел на компромисс – Пусть сходит в плавание, некем сейчас заменить опытного штурмана. А там посмотрим.
…Утро. Боцман вышел на солнышко, зевнул, как пес, покинувший свою конуру, выдохнул, улыбнулся и, сняв пилотку-мицу, обнажил свою седую голову, подставил лицо ласковому ветерку, зажмурился, как кот, от удовольствия. На палубе идет построение на утреннюю физзарядку. Дежурный офицер поручает провести ее мичману, мичман – старшему по отделению и пока идет препирательство, подходит боцман к шеренге, командует: Пятки вместе, носки врозь, попки сжать и грудь вперед! - и пошел дальше. Громкий хохот залпом вырвался из десятка молодых глоток. На шум в строю прибежал дежурный офицер: Прекратить смех! Смирно! - Медленно с всхлипыванием смех стихает. И только хохотун Вахтанг Чуприна, душа компании, не может успокоиться. Он взвизгивает, зажимает рот ладонью…
- Чуприна! Выйти из строя. Вахтанг вышел и встал рядом с офицером. Взглянул на парней – они с большим трудом собирают растянутые улыбкой губы в трубочку, подобную куриной гузке, из которой только что выпало яичко, и он вновь заливается заразительным смехом. На парня напал смехунчик. С полным ртом смеха, дрожа веками, пузырясь ртом, он пытается сдерживаться, у него выкатываются глаза, из него вырываются какие-то звуки, - все это, скорее всего, от нервов – парни, глядя на него, тоже не могут удержаться от смеха и закатываются хохотом.
Боцман
«Не служил бы я на флоте,
Если б не было смешно!»
Все лето наш корабль, в составе бригады Черноморского флота, стоял на рейде в водах Персидского залива. В самом пекле: слева Африка, справа Ара-вия. Американцы изгоняют войска Ирака из Кувейта, а мы стоим на боевом де-журстве в готовности № 1. Жара донимала, напряженность изматывала. И лишь в конце декабря бригаде дали «отбой». Мы встали на отдых в порту Абу-Даби – столице ОАЭ – на востоке Африки.
Утро в тот день стояло солнечное, блестящее, небо синее, чистое от об-лаков. Капитан отпустил команду на берег, на корабле остались лишь вахтен-ные.
- Товарищ командир, разрешите сойти на берег? Старпом второй день отказывает в увольнительной… Домой идем… Детишкам подарки купить хо-чу…, - просит боцман. Таким униженным и оскорбленным кэп его видит обыч-но на второй день после очередной выходки на берегу. Они оба знали причину отказа на увольнительную. Но упоминание о детишках смягчило сердце капи-тана и он отступил от своего обещания не отпускать на берег боцмана до самого Севастополя. Надо же, что в прошлый раз учудил. Жарко было. Выпил неме-реное количество кружек пива, вышел из бара на площадь и видит скульптуру писающего мальчика. Встает рядом, в форме советского морского офицера, и дает тугую струю, соревнуясь со скульптурой. Его, конечно, повязали и доста-вили на корабль.
- Добро, Валерий Викентьевич. Возьми пару крепких матросов из своей команды, чтоб довести, а то и донести могли, - капитан усмехнулся. Боцман хо-тел было возразить или, пуще того, поклясться, что «ну ни единой капли в рот не возьму!» Командир остановил его жестом, мол, знаю цену клятвам твоим, и добавил. – Смотри, здесь не Европа, у арабов сухой закон и пьяных они нена-видят.
Несмотря на свирепую наружность и на самое отчаянное сквернословие, которым боцман приправлял обращения к матросам и монологи под пьяную руку на берегу, Валерий Викентьевич Поцелуев был простодушнейшим и крот-ким существом с золотым сердцем, и притом лихим и знающим свое дело до тонкостей боцманом. Он никогда не обижал матросов – ни он, ни матросы не считали, конечно, обидой его ругательные импровизации. Нечего и говорить, что простой и незаносчивый Викентич, как почтительно звали его матросы, пользовался среди команды уважением и любовью.
Бывало, соберутся матросы после вахты на баке, в этом матросском клу-бе, где обсуждаются все явления судовой жизни, и давай байки травить. Жара подсказала тему. Разговор пошел о пиве.
- Да и водочки бы не мешало, - мечтательно произнес кто-то из «стари-ков». – Надо же придумать пытку – держать девять месяцев на сухостое. Боц-ман ходит вокруг компании, сигареты покуривает, прислушивается, ухмыляется себе в усы, но близко не подходит, форс держит, ждет, когда пригласят или спросят что.
- Викентич, говорят ты пить большой мастак? Сколько сможешь выпить за один раз? – распахнув глазки, искренне спрашивает первогодок.
- А сколько нальешь, столько и выпью, - увильнул от ответа боцман.
- А какую надо закуску, чтоб не опьянеть? – не унимается юнец.
- Не знаю, какую тебе, а наш боцман предпочитает квашеную капусту. А на утро капустный рассол, ежели нет огуречного, - ответил вместо Викентича мичман. – А пьет он до тех пор, пока капуста не всплывет, - и захохотал, до-вольный своей шуткой.
… В городе боцмана не интересовали ни городской пейзаж с красивыми мечетями и минаретами, ни многоэтажки офисов из стекла и бетона, ни арабоч-ки в свободно накинутых цветных и прозрачных платках, смущенно прикрыва-ющих лица и с любопытством рассматривающих большими миндальными глазками встречных моряков. Он шел на базар. Это был не тот восточный базар из сказок Шахерезады, а современный урбанизированный – сплошные ряды ме-таллических стандартных павильонов. Здесь можно было приобрести любые «товары народного потребления», кроме флакона с нефтью – основного про-дукта экспорта, за счет которого создан самый высокий жизненный уровень населения Эмиратов.
В любой «лавке» вас радушно встретит хозяин. Предложит выпить ду-шистого чаю. Расспросит, откуда пришли, где побывали, что видели, куда путь держите, как живут в вашей далекой северной стране? Помимо работающего кондиционера, он поставит перед вами персональный вентилятор или предло-жит бесплатно, как и чай, бутылочку прохладительного напитка. И лишь после близкого знакомства с любезной улыбкой поинтересуется целью вашего визита. Раскинет перед вами на прилавок полный ассортимент различных моделей и модификаций. И начинается торг в восточном стиле!
Для продавца, скучающего в отсутствие покупателя, торг – это игра, удо-вольствие, наслаждение от общения, спектакль. Он улыбается, заглядывая вам в глаза, бегает вокруг – примеряет, доказывает достоинства товара, на калькуля-торе показывает цену. Вы делаете удивленные глаза, морщите брови и мотаете головой. Он тут же сбрасывает цену на четверть, потом на три четверти… Вы делаете вид, что уходите – «у соседа в два раза дешевле»… Он чуть не ловит вас за рукав и сбрасывает цену в два раза. И если вам удалось купить не за 80, к примеру, а за 20 драхм, он с удовольствием и радостью торжественно препод-несет вам презент – какую-нибудь незатейливую безделицу, и будет благода-рить за покупку, провожая до порога.
Викентич загрузил нас пакетами с покупками, и мы на автобусе отправи-лись в порт. Всю дорогу он ворчал, что в этом арабском городе покупку невоз-можно обмыть… «Ладно, мужики, в порту оттянемся по полной программе!» Мой напарник, азербайджанец Фирдус Гаджи оглы, в общем, Федя, с тревогой взглянул на меня – мы были наслышаны о «программах» боцмана, о них в эки-паже ходили легенды. Мы робко пытались отговорить его от «выступлений»…
Шлагбаум медленно опустился, пропустив автобус в порт. Мы за грани-цей арабского аскетизма. Здесь есть все для отдыха иностранных моряков - ба-ры, рестораны, увеселительные заведения… Боцман уверенно направился в ближайший бар. Мы за ним. Взяли по банке кока-колы и встали за высокий столик, не спуская глаз с нашего командира. Он долго стоял у стойки, изучая широкую, во всю стену, витрину с большим ассортиментом вин. Вдруг его взгляд поймал в пестрой картине знакомую с детства наклейку «Московская». Он даже хрюкнул от радости, глаза заблестели, рот растянулся в блаженной улыбке, потирая руки, он показал бармену на предмет своих мечтаний. Тот по-ставил стопку и пока раскупоривал бутылку, нетерпеливый гость заменил ее на поллитровый высокий стакан для коктейлей. Тот удивленно взглянул и начал лить. Боцман приложил палец к горлышку и наклонял его до тех пор, пока вся жидкость не перелилась полностью.
- Ну, родная, за тех, кто на борту! А те, кто за бортом, напьются сами, - и залпом опрокинул, да так лихо, что кадык не шелохнулся. Бармен-негр был до крайности удивлен, покачал головой и предложил закуску. Викентич стоял, за-крыв глаза, прислушивался, как «живительная» влага очищающим потоком медленно опускается вниз его организма. «Оп, упала!» Викентич подошел к нам, достал пачку сигарет «Полет» – были в наше время такие «термоядерные», без фильтра: затянешься – обратный клапан срывает, закурил. «Это я, ребята, - как бы оправдываясь перед нами, - долг своей утробе отдал за многомесячный сухостой. А сейчас приму на грудь авансом – когда еще придется душу порадо-вать».
Он подошел к стойке и показал бармену жестом «повторить». На этот раз тот перелил в стакан уже без посторонней помощи. Боцман громко выдохнул и опрокинул стакан одним махом. Вытер губы рукавом и попросил булочку. Бар-мен позвал напарника, показывает ему на русского и что-то объясняет. Потом наливает в темный бокал какой-то напиток, поджигает и предлагает боцману. Тот отказывается: - не заказывал, и денег больше нет, - хлопает по карманам и разводит руки в стороны. «Бери, пей, бесплатно, фирма оплачивает», - объясня-ет негр. Но уж, коли так, да на халяву, боцман кричит: «Ты что же делаешь, черная обезьяна?! Зачем поджег - спирт выгорает!», - закрыл широкой ладонью бокал, пытаясь погасить фиолетовые язычки пламени, и выпил на радость и удивление собравшейся вокруг публике. Любопытных собралось с обеих сторон стойки: там – весь обслуживающий персонал зала, здесь – моряки иностранных судов.
Видя, что событие приобретает веселый оборот, бармен наполнил второй бокал, поджег и вновь предложил боцману. Иностранцы наперебой пытаются объяснить, что грог пьют разогретым и пламя не надо тушить, но Викентич отодвигает их широким жестом от стойки бара «будет еще немощь забугорная учить русского моряка водку пить», потушил пламя и уже без особого удоволь-ствия, больше из куража, выпил и этот бокал. Улыбки, удивление, восхищение, аплодисменты заполнили небольшой зал бара. Героя дружески похлопывали по плечу и предлагали выпить еще с ними. Боцман потерял над собой контроль и пошел в разнос… Ждать беды. Мы с трудом вывели его на свежий воздух и направились на корабль.
Смеркалось. Длинные тени лежали на остывающем бетоне приморской площади. Вдохнув полной грудью вечерней прохлады, Валерий Викентьевич в приподнятом настроении удачно выступившего артиста, сорвавшему аплодис-менты публики, покачиваясь, неровным шагом шел, поддерживаемый нами на корабль. Он был доволен сегодняшним днем. Чувства переполняли душу и рва-лись наружу. И он запел! О родных российских просторах, перевирая слова и мелодии, но пел громко и самозабвенно…
… Нас обгоняет и резко останавливается джип. Выходят полицейские и вежливо предлагают свои услуги доставить на корабль.
- Какую песню задушевную испортили! – кричит на них боцман. – Идите прочь! И без вас дойдем! – размахнулся и сбил фуражку одному из непонима-ющих русской души. Объяснить бы им, что наш мужик по пьяни всегда песни поет, и чем задушевнее песня - громче исполняется. Так опять же языков не знаем. Отвесили нам так вежливо по доброму подзатыльнику и почти от самого корабля увезли в город, в полицейский участок. Там пострашнее, чем в порту, порядки.
Проверили наши военные паспорта, составили протокол, выяснили, с ка-кого мы корабля, вызвали сотрудника нашего посольства. Тот с порога к боц-ману: «Как тебе не стыдно?! Позоришь форму советского офицера!»
- Не тебе ее носить, скотина! – кричит еще не остывший боцман. Потом как бы очнувшись, - так ты еще и по-нашему балакаешь?! На тебе в рыло! – по-сол опрокинулся спиной на стойку дежурного участка. Боцмана связали, и он, поняв, что силы неравные, затих и даже задремал.
После инцидента с послом, с нами разбирались еще часа два. Мы с Федей, напуганные происходящим, сидели тихо в углу. Наконец, послу предложили самому отвезти нарушителей на корабль. За это время наш Викентич немного вздремнул, отрезвел, оклемался и понял, что перед ним русский посол.
- Земляк! Ты откуда родом? Ленинградский? А я челябинский! - и бро-сился, по-русски, обниматься и целоваться. – Пойдем, выпьем за встречу! Я плачу! – широким жестом размахнулся боцман.
- Давай, братишка, сначала на корабль, а там посмотрим.
Джип останавливается у самой кромки причала. Выходим. Время далеко заполночь. Корабль ярко освещен береговыми прожекторами. Мы с Федей не-заметно поддерживая боцмана под локти, поднимаемся по трапу. Консул на не-большом расстоянии идет следом. На корабле, широко расставив ноги, закинув руки за спину, с трудом сдерживая себя, стоит командир. Играя желваками, разжимая и сжимая кулаки, с каким удовольствием и наслаждением он сейчас отметелил бы боцмана! Жаль, устав не позволяет. Ему доложили по рации все до мельчайших подробностей.
Боцман вытягивается «во фрунт», изо всех сил пытаясь держать верти-кальное положение и не раскачиваться, что удается ему с большим трудом, с фиолетовым «фонарем» под глазом, с царапинами на лбу, в разорванной до пупка флотской рубашке и без фуражки, прикладывает ладонь к виску и, как кажется ему самому, бодро рапортует:
- Товарищ командир! Группа из трех человек прибыла на корабль из увольнения вовремя и без замечаний!
- Сволочь! – сорвался командир. В этом крике он выплеснул свой позор за команду, нервную напряженность долгого и тягостного ожидания этого раз-гильдяя, мучительное волнение неизвестности отношения к ЧП командования бригады и посольства. – Вовремя?! И без замечаний?! – зло и с большой долей ехидства прокричал капитан. – А консула зачем привез? – спросил он с при-страстием, но приглушенно.
- Так не я его привез, - доверительно поведал боцман, - а совсем наобо-рот…
- А вам, - наконец кэп обратился к нам, стоящим навытяжку, - марш раз-деваться и спать. Вдвоем не могли удержать своего боцмана, - с упреком доба-вил он, хотя сам понимал, что этого в пьяном угаре буяна вряд ли и четверо удержат. – А ты, боцман, и Вы, товарищ консул, пожалуйте ко мне в каюту.
Только мы разделись и легли, прибегает боцман почти трезвый – кэп, ви-димо, своим гневом выбил и хмель, и дурь.
- Серега! Где у нас спирт?
- Зачем?
- Зачем-зачем, не понимаешь, что ли, - и он залился приглушенно, чтоб не разбудить ребят, такой «соловьиной трелью» ненормативной лексики, что диву даешься, как он все помнит накопленный столетиями во флоте русский мат? И ведь как гладко говорит! Соблюдая все склонения существительных и спряжения глаголов! Потом спокойно и доверительно, в знак особого располо-жения, объяснил, что «мирное соглашение» с послом заключается, и прибавил при этом забористое словечко в самом нежном тоне. Я отдал ему ключи от нашей «шкерки»-кладовки, где хранился такелаж и судовые запасы спирта. К месту сказать, «ключи от спирта», он сам мне отдал на хранение – «от греха по-дальше», наказав при этом не отдавать, сколь бы настойчиво он не просил. Ну, а сейчас особый случай, как ни говори, а мирные договоры даже дипломаты обмывают.
… С тех пор мой боцман в рот не брал спиртного… По крайней мере, … при мне до самого Севастополя…
Шкерка
Мы ужинали поздно, на закате солнца, когда спадала жара. В тени шатра из виноградника, не заметили как выплыл полнолицый месяц, смущенно улыбающийся ярким звездочкам, окружившим его плотным и радостным хороводом на бархатно-чорном небе.
Наш обеденный стол и часть двора освещал уличный фонарь. Глупые ночные бабочки-однодневки, слетевшиеся со всего сада, бились о толстое стекло плафона, пытаясь разбить его своими слабенькими припудренными крылышками, чтобы постичь глубину истины источника света.
Ужин давно закончился. Бабушка убрала посуду. Принесла из холодно-го погреба очередной графин вина. Он тут же покрылся испариной, и мелкие капли влаги, оставляя затейливые дорожки, скатились на стол.
Бабуля, как за глаза, я звал свою хозяйку Анну Андреевну, подражая ее внуку, постояла у притолоки двери, прислушиваясь к нашей тихой беседе, а может быть, думала о чем-то своем, отправилась отдыхать.
- Так, «приманка» у нас на столе, можно и подольше посидеть, - удовлетворенно заметил внук.
- Что значит «приманка»?
- А это, чтоб мы со двора не ушли! И она спала, за нас не беспокоясь, - расшифровал хозяин непонятливому гостю хитрость своей бабушки - Вино, которым она сейчас нас угощает, из той бутыли, что поставила осенью того года, когда меня призвали на флот, и закопала в саду, чтобы дед «по ошибке» не пе-репутал с молодым вином, еще кислым, и ему приходилось в стакан подсыпать по чайной ложке сахару. А он не любил вино с сахаром!
На столе стояла большая ваза фруктов. Все располагало к теплой, нето-ропливой и долгой беседе.
- Я смотрю, бабуля тебя откармливает как хряка на убой, хотя на тощего ты не похож – постоянно в спортивных штанах на резинке – флотский ремень поди маловат? А как на флоте кормят?
- Моряк без пуза, что баржа без груза! – продекламировал гордо чисто флотскую поговорку мой собеседник. – На флоте всегда кормили хорошо… А вот ты мне и подкинул тему для очередной байки…
Мы стояли на боевом дежурстве в Оманском заливе. Был полный штиль. Пора спокойной морской жизни. Вахты самые приятные – почти никакой работы. И матросы, коротая их, разговаривая между собой, вспоминали родные берега, развлекаясь иногда зрелищем блестящих на солнце летающих рыбок, нередко попадающих на палубу корабля.
… По громкоговорящей связи раздается приказ: «Подходит буксир с продовольствием! Все наверх! Вахте приготовиться к швартовке! Всей команде к выгрузке!»
Вахтенные матросы быстро, четко и легко «привязали» наш корабль с носа и кормы, перекинули трапы на «мамку-кормилицу», как называли эту «продовольственную» посудину. Буксир, приписанный в штат бригады, пред-назначенный для отбуксировки в ближайший док поврежденных кораблей, находился без «работы» по прямому своему назначению, и использовался для снабжения боевых кораблей продуктами из ближайших стран, которые снабжали моряков по договорам с нашим правительством.
Матросы, как муравьи, плотной цепочкой сновали с одного корабля на другой с коробками фруктов, овощей, кофе, чая, масла, тушенки и сгущенки, с мешками сахара и свежей картошки. Высыпали фрукты в большие ящики своего трюма и с этими же коробками бежали за сухой колбасой, наваленной кучей в трюме, где температура стояла минус 18-20 градусов.
Обвязав вокруг разгоряченного тела связку холодной колбасы, заправив ее концы в штаны на пояснице и накрыв колбасный пояс рубахой навыпуск, зябко вздрогнув, очередной матросик из боцманской команды, лукаво улыбаясь и передергивая кожей от холодных ручейков, скатывающихся ниже пояса, бе-жит по трапу на родной борт. Там его встречает «свой», незаметно освобождая от «пояса» и столь же незаметно уносит в шкерку…
Кормили моряков отлично. На столах были и шоколадные конфеты, и всевозможные субтропические фрукты, да такие, что в российских магазинах и не встретишь, не говоря уже о цитрусовых, яблоках, грушах и прочих сливах-вишнях.
В случае с колбасой - это было не воровство, а больше игра. Офицеры видели нашу «хитрость» и предвкушали удовольствие разоблачения после того, как отвалит буксир – на своем-то судне они разберутся…
…После отбоя никто не мог уснуть. В эти дивные южные ночи с мириадами мигающих звезд на абсолютно черном небе, ночи, когда вся команда, прихватив из кают тюфячки, подушки, одеяла, а иногда и бушлаты – под утро бывает холодно, - спит на верхней палубе, спасаясь от духоты кубриков; а вахтенные, собравшись в кучки, коротая время, рассказывают анекдоты, прикрывая ладонью рот от взрывного смеха, чтобы не привлечь внимание вахтенного офицера. Команда «заговорщиков» по одному собиралась на «конспиративной квартире» – шкерке.
Шкерка – это сокращенное моряками слово, обозначающее под шкиперную кладовую, расположенную на верхней палубе, где хранится судовой инвентарь. Там же, за большим рабочим столом ремонтируется такелаж. Полноправный хозяин этого цеха-кладовой – боцманская команда, а ключ - у старшего матроса.
Этой ночью стол рабочий напоминал свадебный. Не хватало лишь невесты. Вокруг на ящиках сидели счастливые матросы, человек пятнадцать, участвовавших в операции «сухая колбаса». Помещение благоухало ароматом во-сточного кофе. На столе стоял ряд открытых банок сгущенки, у каждого в руке по каральке колбасы и куску теплого белого хлеба – пекарь расстарался. Вчерашние мальчишки наслаждались «вкусной и здоровой пищей», праздновали, радуясь, как легко и ловко провернули операцию. Подходили опоздавшие дизе-листы, мотористы, подавая условный сигнал – стуком в дверь.
Очередной стук пароля. Смело открываем, на пороге – боцман! Он за-стал нас врасплох. Любитель «теплых» компаний, увидев всю свою команду в сборе, для порядка возмутился, и без приглашения сел за стол. Мы налили ему кофе.
Следующий стук… Не «наш» пароль… Но мы уже «за спиной» боцмана открываем дверь спокойно. Мичман! «это что у вас здесь за бедлам?!», но уви-дев боцмана, спокойно отхлебывающего из кружки кофе, присоединился к за-столью.
Раздался негромкий, но требовательный стук. Капитан или старпом?! Боцман с мичманом вскочили и спрятались за занавесками, прикрывающими стеллажи. Мы смахнули со стола шкурки от колбасы, коленями зажали банки со сгущенкой, открыли замок… Командир?! Все вскочили по стойке «смирно». Он спокойно осмотрел стол, убедился, что спиртным здесь не пахнет… «а это чьи ноги?», и отдернул занавеску – да тут собралась теплая компания! Ладно, садитесь, коли сегодня матросы офицеров угощают.
Мирную, теплую и задушевную беседу за общим столом с командиром прервал резкий, нетерпеливый стук в дверь…
… Старпом искал командира. Вахтенные матросы из дикой зависти, догадываясь, что происходит в нашей шкерке, выдали капитана. Офицерам не хотелось покидать нас и в то же время «светиться» перед скандальным старпомом. Переглянулись, и все трое, хихикая, как пацаны, заговорчески подмигивая нам, спрятались за занавесками. «Скажите, что меня нет», - прошептал кэп. Я приоткрыл двери, не отпуская ручки, да, это был старпом! На его вопрос ответил: «Командира здесь нет». Но это был не тот человек, чтобы поверить на слово. Ему было интересно, что делают в шкерке матросы среди ночи. Он резко распахнул дверь и увидел команду матросов, стоящих навытяжку, приветствуя старшего офицера. Тут он раскатил руладу своего стандартного ругательства, правда, далекого от боцманских импровизаций, и обиженным, почти плаксивым голосом произнес: «Старпом ходит голодный, не может уснуть от жары, а матросы сидят в холодке и кофе со сгущенкой пьют! Вы знаете, что вам будет, если командир узнает?!», - продолжал он, обходя стол и принюхиваясь…
- А что я еще могу узнать? – не выдержал командир, раздвигая шторы. - Он понял, что старпом зашел сюда надолго, и стоять за шторой не имело смыс-ла. Он вышел из укрытия и сел за стол. – Я и так все знаю. - Его примеру по-следовали боцман и мичман.
Старпом остолбенел… не зная, что сказать… Наконец опомнился и скороговоркой проговорил:
- Товарищ командир, вам радиограмма.
- Какая радиограмма? Я занят. Завтра расскажешь…
- Товарищ командир, разрешите присоединиться?
- Садись. Сегодня матросы угощают. Колбаса, правда, закончилась… Не обессудь… А кофе со сгущенкой, хлеб, сахар, масло – пожалуйста, - предлагает кэп на правах хлебосольного хозяина.
… Утром, на построении командир и словом не обмолвился о наших ночных бдениях, а старпом не удержался. Не называя фамилий и боцманской команды, он полунамеком дал понять, что есть в нашем экипаже товарищи, не уважающие старшего офицера.
Обиделся, что колбасы не досталось…
Комендор
Комендор – это номер боевого расчета,
который больше целится, чем стреляет.
Иногда даже попадает в цель.
(Флотская шутка)
- Стрелять-то приходилось, боевой моряк? – задаю провокационный вопрос, побуждая к рассказу очередной байки из его флотской жизни.
- Обижаешь… - растянул он слово с иронической улыбкой бывалого морехода, снисходительно взглянул на “сапога”, как на флоте называют весь сухопутный люд. Встал и пошел в дом.
Вернулся мой юный друг с дембельским фотоальбомом. Перелистнул несколько страниц: - Вот она! Моя пушечка… - умиленно погладил, словно ласковую кошечку, фотографию, где он был изображен на фоне корабельной пушки. – Сколько благодарностей ты принесла мне от командира! Как мы дружили с тобой! Я драил тебя до зеркального блеска, а ты никогда не подводила меня на учениях”, - он так нежно разговаривал с образом своей любимицы, что я чуть не прослезился. Надолго замолчал. Всплыли воспоминания или не знал с чего начать? Я не торопил его. Закурил и спокойно ждал…
В середине лета эскадру Черноморского флота, стоявшую на рейде Персидского залива, возглавил флагман БПК (большой противолодочный корабль) “Маршал Шапошников”. Он пришел на смену нашему флагману “Даурия” из Владивостока под флагом контр-адмирала Сергеева.
В первый же день прибытия новый командующий собрал у себя всех командиров для знакомства. Затем со свитой флагманов побывал на кораблях. Они проверили каждый свою службу: работу штурманов, боеготовность, запасы продовольствия и вещевое обеспечение. Мы ждали высоких гостей со дня на день.
С обычной для военных кораблей торжественностью подняли флаг, и с восьми часов начался судовой день. Все офицеры, выходившие к подъему флага наверх, спустились в кают-компанию пить чай. На мостике остались только капитан и вахтенный офицер, вступивший на вахту.
Старший офицер, ближайший помощник капитана, блюститель порядка и чистоты на судне Джафаров Шакир Барат-оглы, вечно чем-то не доволен. По обыкновению поднявшись вместе с матросами с шести утра, носился по кораблю во время обычной утренней уборки, на этот раз был придирчивее обычного: заглядывал во все уголки, еще бы – ждали нового, неизвестного контр-адмирала. - Смотрите, чтоб у меня все блестело, как у кота пенсне! – кричал он матросам. - Так у вас или у кота? – сострил Мешков, этот общий любимец, всегда добродушный, веселый, жизнерадостный и остроумный рассказчик неистощимых анекдотов, умевший вызвать улыбку даже на хмуром лице. Старпом остановился, передернул усами и уставился взглядом в спину тщательно натирающего до блеска леера, спросил: - А ты знаешь, почему на флоте нет КВН? - Матросы, нарочито открывшие рты, хором ответили: - Нет. - Все веселые сидят на губе, а находчивые лежат в санчасти! -21ло ответил Шакир Барат и отправился пить чай, отдав боцману приказание следить за уборкой.
Боцман – это штатный чемпион корабля по боксу. Викентич был талантливым педагогом и учителем. Его уроки были короткими, а наши познания самыми прочными. “Показываю один раз, а во второй – будет во!” – он подносил под нос молодому матросику огромный волосатый кулак. И этого было достаточно, чтобы матрос все свои три года служил исправно – никому не хотелось “упасть на булыжник”, воняющий табачищем.
Была окончена чистка и уборка. Корабль сверкал на солнце блеском меди поручней, люков, лееров. Палуба безукоризненна. Сигнальщики глядели в оба, чтобы своевременно предупредить командира о появлении катера контр-адмирала. “Нового” не знали. С ним никто раньше не служил.
Матросы, взволнованные и серьезные, таинственно шушукались на баке, разбившись кучками.
Сигнальщик, не отрывая от глаз бинокля, несколько взволнованно и громко крикнул вахтенному офицеру: “Идет! Адмиральский катер идет!” Тут раздалась команда по кораблю: “По левому борту, лицом к адмиралу, смирно!” Матросы вытянулись в струнку до хруста позвонков.
Быстрой походкой, перескакивая через ступеньки, с легкостью мичмана адмирал поднялся на палубу. Он был высокий, плотный, крепкий, с необыкновенно моложавым лицом для своих пятидесяти лет. У трапа его встретили капитан и вахтенный офицер, остальные стояли в строю. Командир доложил обстановку на корабле, тот поздоровался, крепко пожал руку. Они пошли вдоль строя офицеров, мичманов и матросов. Каждый из офицеров, отдавая честь, называл свое звание, должность, фамилию, имя и отчество и обменивался рукопожатием с командующим. Проходя мимо матросов, он внимательно всматривался в лица с легкой, едва уловимой доброй улыбкой. В строю был представлен весь Советский Союз – от западных границ до Средней Азии.
Командиры спустились в кают-компанию. Туда же были приглашены офицеры. Матросы собрались на баке, делились впечатлениями, сравнивали “своего батю”, что ушел в Севастополь, с “новым”.
И тут выходит он в сопровождении командира и офицеров. Матросы вскочили.
- Вольно! – махнул он рукой. – Ну что, товарищи матросы, спортом занимаетесь?
- Так точно, товарищ адмирал!
- Хорошо, сейчас посмотрим… Гири есть на корабле? В мгновение ока двухпудовые гири стояли у его ног.
- Так вот, кто из вас поднимет гирю большее число раз, чем я, - тому десять суток отпуска, не считая времени в дороге.
Он снял китель, передал его рядом стоящему офицеру, взял гирю, громко выдохнул и соревнование началось…
Матросы и офицеры плотным кольцом сомкнулись вокруг “ринга”. Хором и громко считали подъемы сначала адмирала потом смельчаков, рискнувших потягаться с ним силой. Выходило в круг человек семь. Один все-таки на три жима обошел и побил адмиральский рекорд! Заслужил аплодисменты, но из тактичности матросов не такие бурные и продолжительные, какими они наградили адмирала. Здесь же командир распорядился предоставить отпуск рекордсмену корабля.
Тягостную напряженность отношений как ветром сдуло. Разгоряченный спортивным азартом, командующий надел китель, застегивая пуговицы, просто и неофициально обратился к матросам.
- Я наслышан, что у вас отличные комендоры. Хотел бы лично убедиться в этом. Завтра в одиннадцать часов проведем стрельбы. Наблюдать я буду с вашего корабля. А сегодня вам предстоит изготовить стенд-мишень.
С этими словами он попрощался с нами и в сопровождении флагманской команды офицеров, проверявших службы корабля во время соревнования гиревиков, отбыл на катере на свой БПК. Матросы и офицеры опять стройной шеренгой по стойке смирно стояли вдоль борта, провожая адмирала, отдавая честь. Стояли, уже спокойные и в то же время возбужденные – каждый думал, как завтра отличиться на стрельбах.
Весь вечер сварщики варили стенд из пустых бочек. Боцман накапливал, хранил и оберегал их от посягательства чистоплюя старпома, грозившего выбросить весь этот хлам где-нибудь в нейтральных водах. Для боцмана бочки золотовалютный запас. Он менял их на берегу на что угодно. Сейчас он бегает вокруг сварщиков, пытаясь убедить их, что “шестнадцати штук многовато, хватило бы и восьми”…
Старпом отгоняет его:
- Валерий Викентьевич, отойди, не мельтеши, глаза пожалей, наловишь “зайчиков” от сварки. Спасибо адмиралу, избавил корабль от лишнего барахла! А тот грустно смотрит, осознавая собственное бессилие, обреченно вздыхал, наблюдая, как иссякает его “валюта”.
Утром наш корабль вышел в назначенный квадрат. Опустили с кормы кран-балкой стенд-мишень на воду. Это была платформа из бочек, сверху рама из арматуры, обтянутая простынями. Вернулись на исходные позиции. За полчаса до назначенного времени прибыл контр-адмирал.
Встретили его, как и положено, по флотскому уставу и морским традициям. На этот раз он весело, как со старыми друзьями, поздоровался и, исключая все церемонии, сразу прошел с командиром на ГКП (главный командный пункт).
Звучит сигнал боевой тревоги.
- Боевой расчет номер один к бою готов!
- Второй… третий – готов! – рапортуют командиры орудий. В шлемофонах, с заправленными кассетами зенитно-артиллерийских систем они, с учащенно бьющимся пульсом, прильнули к прицелам, готовые в любую секунду нажать на гашетку...
- Боевая готовность за восемь секунд?! Молодец, командир, молодцы, комендоры! – похвалил нас командующий и крепко пожал руку командиру.
- А сейчас немного успокойтесь, - продолжал он по громкоговорящей связи с командного пункта. – Первые три выстрела делает флагманский корабль, затем три, если мишень остановится на плаву, - вы…
Все три артиллерийских снаряда БПК прошли мимо мишени, не колыхнув “парус” платформы. Позже мы встречались с матросами флагмана. Они объясняли слабую артподготовку тем, что очень редко – один раз в месяц – выходили в море и то только днем. Нас же выводили на боевые учения и днем и ночью. Тревогу объявляли раз по пятнадцати раз в сутки. Учились стрелять и ночью с помощью приборов ночного видения.
Звучит команда:
- Приступить к выполнению боевой задачи! Мы прильнули к прицелам – расстояние до цели километра четыре.
- Пли!
Первый выстрел прицелочный. Снаряд прорвал простыню! Второй – лег чуть ближе платформы . Боцман стоит справа от меня с биноклем в руках, кричит во всю глотку, чтоб я слышал через шлемофон:
- Серега! Только не по бочкам! Не топи бочки! – умоляет он. Командир орудия стоит слева, тоже кричит: Бей по бочкам! Топи эту гадость!
Третий – последний выстрел. Снаряд угодил в центр платформы! Бочки с визгом голубым фонтаном взмыли вверх, разрываясь на лету и разворачиваясь в мятые листы металла, матово поблескивая на солнце, медленно погружались в воду, не поднимая брызг. Макет, прощально взмахнув опаленными и разорванными простынями, беззвучно ушел в морскую пучину. И лишь одна одинокая бочка покачивалась на волнах. Видимо, дошла до Бога молитва боцмана. Он стоял у орудия, прикрыв лицо руками, горестно и безутешно оплакивал упущенную прибыль, тщетно надеясь спасти хоть одну – единственную уцелевшую…
Приказ адмирала:
- Подойти поближе, бочку расстрелять и утопить!
Мы исполнили его с большим удовольствием, нажав пару раз на гашетку кормовой зенитки.
Контр-адмирал поблагодарил экипаж за доставленное удовольствие – видеть отличную боеготовность корабля. Командира отметил в приказе по эскадре. И лишь боцман еще четверо суток ходил в трауре, будто потерял в бою близкого друга.
Якорь
– Боцман, отдать якорь!
– Товарищ капитан, я вашего якоря не брал…
(флотская шутка)
Мы вернулись из дальнего плавания на свою базу в Севасто-поль. Город, охвативший в объятия бухту, выглядел по-весеннему чистым, умытым и радостным. Белые здания сияли на солнце, словно жемчуга на зеленом бархате садов. Абрикосы, еще без листвы, стояли в полупрозрачных светло-розовых накидках распустившихся бутонов. Город ждал, город радовался возвращению своих земляков из дальних походов. На пристани полно народу. Родственники и друзья, прикрыв глаза ладонями от бликующей воды, пристально всматривались в лица матросов и офицеров, пытаясь разглядеть родные черты. Тщетно. В белой парадной форме моряки стояли вдоль борта как оловянные солдатики – все на одно лицо. Слишком далеко корабль от причальной стенки – не разглядеть.
На корабле радостное, но сдержанно спокойное возбуждение. Приодетые, побритые, подстриженные, некоторые с аккуратной шкиперской бородкой, матросы в отглаженных с особым флотским шиком, с едва заметными складками синих воротничков, с нетерпением ждали швартовки…
Тесно кораблям у причальных стенок. Они швартуются кормой. Подошли, отдали правый якорь, развернулись на нем кормой к берегу, сбросили левый и стали отрабатывать назад. Якорь лежит на дне, но мы продолжаем травить якорную цепь, приближаясь к причальной стенке кормой: чтобы корабль не мотало из стороны в сторону, якорные цепи должны быть предельно натянуты и лишь потом привязывают корму к швартовым кнехтам.
- Боцман! Трави правый якорь!
- Оттравил!
- Сколько метров?
- 270.
- Левый подтрави!
- Травлю…
- Сколько?!
- 200….
- Не понял?! Что с якорем?!
- Чего, якорь?.. Все нормально, товарищ командир, плавает…
- Как плавает?! Боцман?! Ты пил с утра?!
- Только чай…
Командир прибежал, наклонился через борт и увидел плавающий якорь.
- Боцман! Ты идиот?! Я тебя убью! Куда дел якорь?! Сволочь! Где пропил?!
- Ну, что поделаешь… Потеряли…
- Где?
- Да где-то в Средиземке…
- Почему не доложил?!
- Да я сразу и не обнаружил…
Командир выплеснул поток слов и букв, что собрались в его распаленном мозгу. Два дня он ставил боцмана в позу бобра, заставляя грызть перила.
- Как хочешь, так и доставай якорь!
У нас был запасной. Стоял на шкафуте. Но, чтобы его установить, необходимо было составлять акты, протоколы, писать объяснительные записки боцману, старпому, командиру, а это, как известно, влекло за собой оргвыводы командования и прочие неприятности.
Отсутствие левого якоря мы обнаружили перед проливом Босфор. Подошли к нему поздним вечером и стали на рейде до утра. Самый узкий пролив на нашем пути с девяти вечера до девяти утра закрывался для судоходства специальной металлической сетью так, что даже маленькая джонка не проскочит. Пролив имеет несколько узких мест, и чтобы волной или течением не ударило судно о стенки – берега водного прохода, корабли идут с приспущенными до уровня воды якорями, что дает возможность быстрого торможения или резкой остановки для следующего маневра.
Опустили якоря до заданного уровня. И тут боцман заметил, что якорная цепь без особого энтузиазма опускается из левого клюза. Посветил фонариком за борт и ахнул – цепь пустая… Другой бы растерялся: что делать? Но не таким был наш боцман. Он из любой ситуации находил выход.
- Серега, ты у нас художник. Рисуй якорь!
- Какой якорь?
- Натуральный! В натуральную величину!
- Да ты что, Викентич! Хочешь рисунок прилепить к якорной цепи, чтобы турок обмануть?
- Чтоб турок обмануть, я бы якорь на борту нарисовал. Нам надо обмануть командира, хотя бы до Севастополя. Да еще прикрыть от прямого попадания» свой зад о борт корабля. Из-за вас, уроды, я потерял якорь. Кэп узнает, поставит меня в позу “мама моет пол”.
- Так что будем делать, боцман?
- Якорь! Идите за мной!
Он показал две железнодорожных шпалы, невесть откуда взявшиеся у запасливого боцмана “на всякий случай”. Мы вытащили их, разметили, одну распилили под откос, вторую поставили вертикально. Сбили скобами, обтесали до необходимой формы, покрасили черной краской, чтобы выглядело натурально, привязали канатом к якорной цепи и опустили за борт…
Смастерили “якорь” за два часа в кромешной темноте, соблюдая светомаскировку, чтобы не вызвать подозрение офицеров и командира. Пока не прошли Босфор, никто из боцманской команды ночной вахты не ушел в каюты спать. Молча наблюдали за ходом корабля, перемигивались, довольно улыбались. И лишь с выходом в открытое родное Черное море пошли отсыпаться.
А якорь мы потеряли в Эгейском море. Эта подлая “лужа”, усыпанная островами, островками и скалами, проклятая всеми моряками за самый сложный фарватер! Постоянно приходилось то опускать, то поднимать якоря – тормозить и лавировать в узких и кривых проходах, да еще шторм налетел, а он на мелководье особенно крут. Видимо, в очередной раз забыли поднять вовремя. Он брякал, брякал по камням, да и отбрякал…
- Что же боцман? Как он выкрутился на этот раз?
- Испортил настроение командиру, лишил его радости встречи с близкими людьми. Насмешил до слез всю команду своим “непотопляемым якорем”… Боцман – есть боцман… На шкиперских складах Севастополя достал якорь и привез на корабль. Специалисты быстро “посадили” его на цепь, а деревянный оставили на палубе.
- Не вздумай бросить его в море! – предупредил командир. – Узнают, чей – на весь флот просмеют. Еще и анекдоты рассказывать будут. Увези его домой. Поставь перед воротами, как памятник, как символ смекалки и находчивости русского моряка! – посоветовал командир, дружески хлопнул по плечу нашего Викентьича и громко захохотал. Шутку подхватили, и громкий веселый смех прокатился над причалом, пугая нахальных и крикливых чаек.
Дембель
… Нас в индийской оперативной бригаде сменил другой боевой корабль подобного класса и через девять месяцев мы причалили к стенке пирса родного Севастополя.
Уходили из Союза и клятву давали: «Служу Советскому Союзу!». Вернулись в Украину. Приказом министра обороны досрочно отправили на дембель прибалтов, остальные «отдавали долг Родине» до установленного срока. Дембель – не девушка: мимо не пройдет.
Никогда не забуду день прощания. Внесены записи в военный билет, поставлены печати, с 24 часов - я свободный человек! Командир вызывает к себе:
- Ты когда хочешь сойти?
- Выйду утром на подъем флага. Отдам честь кораблю и флагу.
«Молодец! – потом грустно по-отечески, - Вы же, дембеля, все равно будете всю ночь колдырить… Ну ладно, вот тебе литр спирта… Картошечку поджарить, чайку замутить, пожалуйста, только молодых не трогаете, не надо их пресовать».
Последнее утро на корабле. Построение.
- На флаг смирно! – звучит гимн Советского Союза. Прощаюсь с командиром.
- Благодарю за службу! Желаю попутного ветра на волнах жизни!
Жму руки дембелям и тем, кто остается служить. Последним подходит Валерий Викентич. Крепко до хруста пальцев сжал ладонь, взял за плечи, посмотрел внимательно в глаза, рывком прижал и затих. Также рывком отстранил, повернул лицом к берегу, легонько подтолкнул в спину
– Иди!
И тут грянул марш «Прощание славянки». Слезы брызнули из глаз, я отвернулся и побежал к сходням – корабль – место не мокрое! А вслед слова боцмана:
- Родится сын – храни для флота, родится дочь – для моряка!
Предыдущая часть:
Продолжение: