В Кремниевой долине компании, развивающие искусственный интеллект, все чаще переходят на жесткий график, заимствованный из Китая. Он получил название «996»: работа с девяти утра до девяти вечера шесть дней в неделю. Это 72 часа почти без выходных. Формат возник в Китае в 2010-х, где вызвал критику, протесты и даже судебные разбирательства. Несмотря на негативный имидж, в США его стали внедрять стартапы, стремящиеся к максимально быстрой разработке продуктов.
А я читаю об этом и представляю себе одного из этих молодых людей. Вот он сидит поздно ночью за своим столом; за огромным, от потолка до пола, окном простирается город, усыпанный мириадами огней, словно кто-то рассыпал по черному бархату горсть алмазов. Воздух в комнате неподвижен и пахнет нагретым металлом и чем-то еще, каким-то безжизненным, машинным духом. Он только что отхлебнул кофе, который давно остыл, и его рука, тонкая, с нервно подрагивающими пальцами, на мгновение замерла над клавиатурой. И в эту минуту тишины, когда гул машин на миг стихает, ему вдруг чудится, будто до него доносится откуда-то издалека, из другого, забытого мира, запах свежескошенной травы. Или, может быть, аромат мокрой после дождя сирени под окном старого флигеля, где он провел свое детство.
И в это мгновение вся его напряженная, полная цифр и расчетов жизнь кажется ему какой-то странной, нелепой ошибкой. Какая-то невыразимая, сладкая тоска сжимает ему сердце. Он поднимает глаза и смотрит на свое отражение в темном стекле: лицо человека, который так много знает о хитросплетениях искусственного разума, но, кажется, позабыл, какого цвета бывают облака на закате и о чем поет соловей в майскую ночь. Он отдает все свои дни, всю свою молодость, это невозвратное, драгоценное время, в обмен на долю в предприятии, на обещание будущего богатства… Но разве можно купить за все сокровища мира один-единственный вечер, проведенный на террасе старой усадьбы, когда в воздухе разлита теплая нега, а вдали, над темнеющим садом, зажигается первая, стыдливая звездочка?
Они говорят о «культуре высокой отдачи», о жертве ради успеха. Благородные слова… Но не есть ли это величайший самообман? Они строят мир, в котором машины будут понимать человека с полуслова, но сами разучаются понимать тихое биение собственного сердца. Они создают инструменты для «повышения цен» и «шаблоны убеждения», но теряют способность к простому, искреннему разговору, к неловкому молчанию, которое бывает красноречивее всех слов.
И мне видится, как пройдет десять, двадцать лет. Этот молодой человек достигнет всего, к чему стремился. Его имя будут произносить с почтением. Но однажды, весенним днем, он выйдет из своего богатого дома и остановится на пороге. В воздухе будет стоять тот самый, забытый им аромат цветущих лип. Мимо пройдет девушка, и легкий ветерок запутает солнечный луч в ее волосах, и она засмеется — тихо, беззаботно… И он вдруг поймет с ужасающей, пронзительной ясностью, что вся его жизнь, вся его гонка, вся его жертва были лишь долгой, утомительной дорогой в никуда. Что он променял подлинное золото жизни на груду искусно сделанных, но холодных и бездушных побрякушек. И в его душе проснется такая запоздалая, такая горькая печаль, от которой не спасут ни деньги, ни слава.
А природа… она будет по-прежнему вечно юна и божественно равнодушна. Она будет все так же рождать весенние цветы и устилать землю осенним золотом, не замечая этой мелкой, суетливой драмы человеческих заблуждений. И оттого становится как-то особенно грустно за этих умных, деятельных и, в сущности, таких несчастных людей.