— Мама, ну ты серьёзно? Опять в эти кусты ехать? Комаров кормить?
Нина стояла у окна с чашкой чая и молча смотрела, как дождь моросит по подоконнику. Дочь, как всегда, с утра на нервах — сумку хлопнула, туфли на ходу напялила, и всё ей не так.
— Не кусты, а дача. И вообще, там всё расцвело уже. Смородина поспела, малина. Тебе бы глянуть, как пионы распустились.
— Мам, я работаю с девяти до восьми. Какие пионы? Какие ягоды? У меня через неделю квартальный отчёт, а вы с бабушкой зовёте меня в жару на грядки.
— Никто не зовёт. Просто сказала, что всё цветёт, — Нина вздохнула, — а ты, Кать, всё время как на войну.
Катя уже выходила в коридор, но остановилась.
— Мама, серьёзно. Нам нужны деньги. Ты сама всё время жалуешься, что пенсии едва хватает, лекарства дорогие. Я бы продала дачу. Ну зачем она тебе?
Нина поставила чашку в мойку, вытерла руки о фартук.
— Ты не понимаешь.
— А ты пойми. Мы бы с Артёмом ипотеку закрыли быстрее. Или машину поменяли бы. Ты хоть знаешь, сколько за участок в деревне дают? Я смотрела — почти два миллиона.
— Участок — это не просто земля. Там всё руками сделано. Каждый куст, каждый прудик. Это ваш дед с бабушкой строили, потом мы с отцом. А теперь вы хотите всё это продать, будто вещь ненужную.
— Мам, ты живёшь прошлым. Нам с Артёмом сейчас надо. Мы живые, у нас дети будут. А у тебя — просто воспоминания. Это эгоизм.
— Эгоизм — это уговаривать мать продать то, что ей дорого, ради своей выгоды.
Катя закатила глаза, но ничего не ответила. Только надела плащ, хлопнула дверью и ушла.
После её ухода в доме стало как-то особенно тихо. Только капли по подоконнику и тикание старых часов в зале. Нина медленно пошла в спальню, достала из комода жёлтую коробку, перевязанную старой тесёмкой. Внутри — снимки, какие-то записи, детские рисунки.
На одной фотографии — Виктор, её покойный муж, в зелёной майке, стоит у только что покрашенного крыльца, улыбается. Рядом она сама, молодая, с Катей на руках.
— Всё ради них, — прошептала Нина, прижимая снимок к груди. — А теперь, выходит, всё не нужно.
Звонок в дверь раздался неожиданно. На пороге стояла её младшая сестра, Лариса, с тортиком в руке и привычной суматохой в голосе.
— Ой, Нинка, ты чего такая мрачная? Неужто опять с Катериной сцепились?
— За дачу, — кивнула Нина, впуская сестру. — Говорит, продать надо. Им, видишь ли, деньги нужнее.
— Да ну? Вот так прямо и сказала?
— А как ещё? Говорит — дети у них будут, жить негде. А я, выходит, могу без воспоминаний.
Лариса скинула плащ, прошла на кухню и, поставив тортик на стол, открыла шкаф с чашками.
— Ох, Нинка… Ты знаешь, у меня ж тоже Вовка недавно заикнулся. Мол, участок у нас простаивает, давай продадим, купим ему машину. А я ему — иди работай, купи сам. Не отрывай от души.
— Не понимают они. Думают — земля это как старая мебель, можно выбросить.
— Потому что не пахали, не строили, не жили там летом по полтора месяца. С умывальником на улице, с лягушками по ночам и с костром по вечерам.
— Помнишь, как вы к нам приезжали? Дети босиком бегали…
— Конечно, помню. Это же лучшее, что у нас было. А теперь, выходит, и не нужно никому. Только нам с тобой.
Они долго сидели молча, пили чай. Лариса уехала к вечеру, а Нина ещё долго стояла у окна, потом набрала номер.
— Катя, приеду завтра на дачу. Надо клубнику прополоть. Не хочешь — не приезжай.
— Мам, я же тебе объяснила…
— Я тоже.
Нина собрала сумку, сложила старую клетчатую скатерть, резиновые перчатки, пару банок тушёнки. Наутро вышла к автобусу. Дорога была долгой, тряская, но привычной. Всё как всегда: поля, чахлые берёзки вдоль обочины, запах пыли и бензина.
На даче всё цвело, как она и говорила. Малина — с кулак, смородина почти чёрная. У пруда кувшинки распустились, а во дворе сидела соседка Галина, уже лет десять как вдова. Ткала сидушку из старых тряпок и прищуренно смотрела на солнце.
— О, Нинка! Одна приехала?
— Да. Дочь не хочет больше. Говорит, продавать надо.
— Вот же дети пошли. Им бы всё в деньги да в удобства. А нам-то? Мы же душой тут живём.
— А я думаю, может и правда? Смысл держаться?
— Нинка, не глупи. Кто, если не ты, будешь приезжать? Смотри, у меня сарай прохудился — никто не чинит. Всё, думаю, развалится, а потом как? Куда?
— Да ладно, Галь. Сарай — это же не жизнь.
— А ты сама подумай. Когда тут сидишь, тишина, ветер — как в другой жизни оказываешься. И главное — живая ты тут. Не как в городе, между таблетками и телевизором. А тут — помидоры, грядки, соседей на крыльце слушаешь.
Нина прошлась по двору. В сарае — старая лейка, та самая, которой Катя, будучи девчонкой, поливала клумбы. На чердаке — коробка с игрушками: деревянный поезд, плюшевая собака без уха. Всё сохранилось.
Позже, к вечеру, когда солнце садилось за дальний лесок, на дачу приехал Артём — зять. Один, без Кати.
— Мама Нина, здравствуйте. Извините, что без предупреждения. Я хотел с вами поговорить.
— Про дачу? — устало спросила Нина, не оборачиваясь.
— И про дачу тоже. Но больше про Катю. Она переживает. Сказала, наговорила лишнего.
— Переживает?
— Ну да. Просто она... нервничает. Работа, долги, вся эта бытовуха. Вы же знаете, как сейчас молодым тяжело.
— А мне, по-твоему, легко?
Артём замолчал, почесал затылок.
— Знаю. Поэтому и приехал. Я сам не за продажу. Дача — это ваша история. Я Кате так и сказал. Мы как-нибудь справимся.
Нина посмотрела на него впервые за вечер — усталый, но честный взгляд. И стало чуть легче.
— Спасибо тебе, Артём. Я уж думала, никому не нужно то, что мы тут берегли.
— Нужно. Просто... может, по-другому.
— Как?
— Давайте мы сюда по выходным ездить будем. Отдыхать. Катя может не полоть, пусть просто в гамаке валяется. Мы с вами грядки — если что, я помогу. А детям — хорошо будет. Тут же природа, свежий воздух. Дача ведь не только труд. Она — про семью.
Нина села на лавочку, пригубила холодного чаю из термоса.
— А я и забыла, что такое «просто отдыхать».
Артём улыбнулся.
— Ну вот. Будем вспоминать вместе.
Позже, когда он уехал, Нина прошлась босиком по саду. Под ногами тёплая земля, трава щекочет пятки. Слышу, как вечером кукушка кукует где-то в лесу. Живёт кто-то там, далеко, но и здесь — жизнь. Её собственная.
С тех пор Катя больше не заговаривала о продаже. Иногда приезжала сама, иногда с детьми. На даче появились качели, пластиковый бассейн, мангал. Нина всё ещё полола клубнику, варила варенье и сушила травы. Но теперь не одна.
А про то, как чуть не продали — вспоминали только вечером, за чаем, когда в окошко светила луна, а с улицы доносился запах огуречной ботвы и дыма из соседской трубы.