– И что ты сидишь в коридоре, как будто чужая? Заходи, Люба, чаю попьём, – сказала Варвара Михайловна, открывая дверь настежь.
Любовь Семёновна поднялась с табуретки, которую сама же и притащила, и медленно прошла в квартиру. Шаги её глухо отдавались по линолеуму в прихожей, пахло варёным горохом и чем-то кислым.
– А что я… – буркнула она, – я и не жду от тебя ничего. Привыкла уже. Сама с собой разговариваю – и то спокойнее.
– Опять ты за своё, – вздохнула Варвара Михайловна, – хоть бы раз по-человечески сказала: мол, скучно мне, зайду, посижу. Всё сквозь зубы, всё в позе.
– Я не в позе, – резко ответила Люба. – Просто я в этом доме никого не боюсь. Ни тебя, ни этих за стеной, ни участкового, ни вон того, что под окнами орёт каждую ночь.
– А чего бояться-то, правда? Все свои… – пробормотала Варвара, поставив чайник.
Любовь Семёновна опустилась на кухонный табурет, подтянула к себе кружку и уставилась в окно. Во дворе курил соседский сын, Вадим, в шапке и без рубашки – лето ведь, жара, хоть и под вечер. Возле подъезда стояла Маринка с третьего, голос её разносился по двору, как будто в рупор кричала.
– Ты ж опять с ней сцепилась, да? – спросила Варвара, подсовывая вазочку с печеньем.
– Ну да. А как иначе? Я ей слово, она мне десять. Я ей про музыку, а она мне «закрой рот, старуха». Слышала б ты, как она меня… Да я ей в матери гожусь, а она...
– Слыхала, слыхала. Ты ж орала на всю лестничную. У меня внучка испугалась. Думает, пожар.
– Пусть привыкает. Жизнь такая. Тут не до церемоний. Не нравится – пусть мамашка её увезёт к себе в Тверь. Только та и рада, что дочка здесь, а сама с мужиком живёт.
– А ты чего злишься-то? Ну, девчонка она. Громкая. Сейчас все такие.
– Я, Варя, не злюсь. Я просто... Устала. Слишком многое видела. И людей таких, как Маринка, тоже видела. Сначала орут, потом толкаются, а потом начнут двери с ноги открывать. У меня терпения нет. Пусть знает, что если на меня – я отвечу.
Варвара Михайловна вздохнула и, не говоря ни слова, налила чай.
– Ты с ними по-хорошему пробовала? Марина, кстати, здоровается. Вот вчера: «Здравствуйте, Варвара Михайловна!» – и улыбка такая. Я аж растерялась.
– Потому что ты ей не мешаешь спать, когда они орут, и музыку не просишь убавить. Ты молчишь. Я – нет.
– А ты чего не молчишь?
– Потому что мне не семнадцать, а шестьдесят пять. И в своей квартире я хочу тишины, а не «дрын-дрын-дрын» до двух ночи. Мне никто не платит за выносливость.
В этот момент в дверь кто-то резко позвонил. Варвара вздрогнула. Люба встала, как будто только этого и ждала.
– Сейчас, – крикнула она. – Иду уже.
Открыла.
На пороге стояла Марина. Губы поджаты, глаза дерзкие, но в руках – блюдце с пирожками.
– Вот. Мама испекла, привезла. Мне не надо, а вам, может, с чаем.
Люба молча взяла блюдце.
– Спасибо, – сухо сказала.
– И... извините, если громко было. Я музыку убавлю, если мешает. Правда.
– Надо же, – пробормотала Варя, когда дверь снова закрылась. – Чудо случилось. Мир.
– Не мир. Просто она решила показать, что не боится. А я ей показала, что и я не боюсь. Вот и встретились.
– Странная ты, Люба.
– Не странная, а осторожная. Я уже жила в таких домах, где сначала пирожками, а потом в дверь ломятся. Лучше сразу обозначить границу. Я, мол, в этом доме никого не боюсь, но и за себя постоять могу.
– Слушай, а про тот дом, где ты до этого жила, ты мне не рассказывала.
– И не хотела. Не люблю вспоминать.
– Ну хоть чуть-чуть. Я же не чужая.
– Там, в том доме, я соседа похоронила. Серёжа его звали. Хороший был мужик. Жена умерла, он один остался. Сначала выпивать начал, потом шуметь. Все жаловались. Я к нему раз подошла, второй. Потом услышала, что у него неделя, как дверь не открывалась. Вызвала участкового. Открыли – а он мёртвый. Сердце. И тишина.
– Господи…
– С тех пор решила: не буду терпеть, если слышу неладное. Лучше лишний раз в глаза посмотреть, чем потом локти кусать.
Они помолчали. С улицы доносился звон посуды – кто-то ужинал на балконе.
– А мне, – тихо сказала Варя, – страшно. Я никому ничего не говорю. Даже когда те с пятого бутылки кидают вниз. Думаю: упадёт на кого – потом и разберутся.
– Вот потому у нас всё и так. Все боятся. А что бояться? Молодёжь? Так мы в их возрасте хлеб с водой ели. Они пусть нас боятся – не потому что страшные, а потому что с жизнью знакомы. И слабость у нас не на виду.
– Ты как баба с командного пункта, честное слово, – улыбнулась Варвара.
– Ну, не со штаба, но кое-чему жизнь научила.
На следующий день Люба сидела у подъезда и вязала. Маринка проходила мимо, кивнула. Люба не ответила, но и не отвернулась.
– Слушайте, а вы ведь раньше не здесь жили? – спросила девушка, остановившись.
– А что?
– Просто интересно. Вы такая… не как все.
– Не как все – это как?
– Сильная. А я вот... думаю, что я бы в одиночку в таком доме не смогла.
– Ты пока в своей шкуре не побывала, не поймёшь. Когда одна остаёшься, боишься всего, а потом привыкаешь. Сначала темноты, потом тишины, потом людей. А потом вдруг понимаешь – бояться-то нечего. Кто сильный, тот и хозяин.
Марина села рядом, поджала ноги.
– А вас правда никто не пугает? Даже вот те, с пятого?
– Ну если только тараканы. Но и тех я тапком.
Марина рассмеялась.
– Может, и мне научиться не бояться?
– Поздно или рано научишься. Главное – не молчи, если что-то не так.
Через час подошёл Вадим – тот самый, в шапке.
– Здравствуйте, Люба Семёновна.
– Здравствуй.
– Мама просила спросить… это вы вчера в домоуправление писали?
– Я.
– Понял.
Он ушёл. Никаких «старуха», никаких выкрутасов. Только взгляд – взрослый, даже с уважением.
– Видишь, – сказала Люба Марине. – Я никого в этом доме не боюсь. А теперь, может, и меня боятся. Но по-доброму.
– А вы не хотите к нам прийти как старшая по подъезду? А то у нас дура какая-то с первого.
– Думаешь, мне делать больше нечего?
– Ну, вы же справитесь. Я вот уже почти ничего не боюсь, когда вы рядом.
– Это пока. Потом снова будешь бояться, а потом снова привыкнешь. Жизнь такая. Главное – не молчи. И не прогибайся. Поняла?
Марина кивнула.
– Поняла.