Я стою перед домом, который давно превратился для меня лишь в адрес на конвертах. Облупившаяся краска на двери напоминает о времени, что текло здесь без меня: ржавчина у замка, сколы на пороге, где когда-то стояла моя обувь. Сумка тянет плечо, а ключи, как назло, затерялись на самом дне. Я ищу их, пока не слышу шарканье тапочек за дверью.
Валентина Павловна появляется на пороге — высокая, сухощавая, с прямой спиной. Она не улыбается, просто смотрит, будто пытается угадать, сколько во мне осталось от той Марины, которую когда-то провожала на поезд. Я отвожу взгляд, замечаю на подоконнике веранды тетрадь — обложка выцвела, но я узнаю почерк отца. Долго не решаюсь войти, но мать молча отступает в сторону. Внутри пахнет нагретой пылью, и даже половицы под ногами будто выражают недовольство моим возвращением.
Позже, выбравшись на веранду, сквозь шелест листвы слышу, как в саду возится кто-то из соседей. Я сажусь на тёплую шероховатую доску, вытягиваю ноги. Пальцы тянутся к тетради. Обложка шершавит ладонь, словно сопротивляясь. Я не спешу: нужно разобрать бумаги, поговорить с матерью и как можно скорее уехать. Не хочется затягивать прощание с домом, который стал обузой, а не пристанью.
Всё же я открываю тетрадь. Страницы шелестят — звук сухой, осторожный, как шаги по гравию. На пальцах оседает пыль, я машинально смахиваю её о колено. Запах чернил едва заметен, но упрямо держится на границе памяти. Я читаю: отец записывал короткие фразы, иногда только даты. Вдруг взгляд цепляется за строчку: «Марине — когда вырастет». Я вздрагиваю. В отражении стекла вижу своё лицо, искажённое линиями рамки, и не могу отвести глаз.
Листаю дальше, ощущая, как внутри нарастает дрожь. В этих строках отец будто обращается ко мне: пишет о том, как боялся сказать лишнее, как не находил слов. Вспоминаю, как он сидел на этой же веранде, опуская взгляд, когда я просила рассказать о прошлом. Читаю ещё, но внутри всё сопротивляется — я столько лет старалась не думать, не вспоминать. Закрываю тетрадь, прижимая её к груди. Неужели мне снова предстоит возвращаться к тому, что казалось давно отрезанным?
Из кухни доносится запах лука — резкий, свежий, как голос матери:
— Ты опять за своё? Только приехала — уже в бумагах копаешься.
Я вздрагиваю, тетрадь едва не соскальзывает с колен. Валентина Павловна стоит в проёме, руки на поясе, взгляд твёрдый.
— Я тут не для того, чтобы… — начинаю я, но она перебивает:
— Всё у тебя не так. Дом мешает? Я тут одна, а ты всё время куда-то спешишь. Не можешь хоть раз подумать не только о себе?
Я встаю, ладонь скользит по доске, ловя пот. Стук двери глухо отзывается в груди, когда я прохожу мимо неё. Срываюсь:
— Ты всегда знала, как лучше! Всегда говорила, что я ничего не понимаю! А теперь — я должна всё бросить и вернуться сюда? Почему? Потому что тебе так спокойнее? Ты хоть раз спросила, чего хочу я?
Валентина Павловна резко разворачивается, лицо её застывает. Она что-то говорит, но слова тонут в шуме ветра и в гуле в ушах. Я выхожу на веранду, хлопаю дверью и долго стою, уставившись в сад. В груди глухо стучит: я высказала всё, что копилось годами, но легче не становится.
Сумерки медленно сползают по саду, на веранде холодает. Я присаживаюсь на доски, тетрадь рядом. Жужжание шмеля доносится из густой травы; его маршрут — от одной жёлтой головки к другой — кажется единственным упорядоченным движением в этом застывшем вечере. Я открываю тетрадь медленно, будто жду подвоха. Пальцы замирают на знакомых строках. Отец пишет: «Прости, что не говорил тебе о самом главном. Я не знал, как. Я верил, что когда-нибудь ты поймёшь — это место и ты неразделимы. Я был не прав, если думал, что могу решать за тебя. Прости, если я делал тебе больно молчанием».
Я провожу ладонью по прохладной доске, вслушиваюсь в медленное, почти равномерное дыхание. Запах липы наполняет воздух — пряный, терпкий. Я позволяю себе не вырываться мыслями отсюда, не гнать себя вперёд, а просто быть — здесь, в саду, среди знакомых звуков. Читаю строки ещё раз и не ищу в них упрёка. Понимаю: слова, которые отец не произнёс, всё равно остались — в этом доме, в тетради, во мне. И больше не хочется уезжать так, будто я убегаю.
На рассвете выхожу на веранду. Тишина раннего утра плотная, как одеяло. Я присаживаюсь у старой липы — её ствол шероховат, кора тёплая от первых солнечных лучей. В саду всё дышит влажной прохладой. Чувствую, как спокойствие медленно наполняет меня: дом уже не кажется чужим, а мама — врагом. Я решаю остаться ещё на несколько дней.
Тень липы скользит по полу веранды — так же, как много лет назад.
