Из статьи Эдварда Джона Кенни «Книги и их читатели в древнем Риме» (1982), составляющей первый раздел второго тома «Кембриджской истории классической литературы». Перевод Гардарика с элементами пересказа и правкой.
Как называли книжную продукцию
В нашем изложении под 'книгой' мы будем иметь в виду папирусный свиток. Да и вообще следует начать с терминологии.
Обычное латинское название книги, liber, изначально имело значение 'кора', однако уже невозможно установить, почему устоялось именно это слово: может быть, его использовали как перевод греческого βιβλιον потому, что liber уже имело значение 'книга' (т. е. книга, написанная на коре; притом никаких свидетельств существования таких книг, кроме самого слова, у нас нет), а может быть, 'корой' называли папирус (неиндигенный для Западной Европы). При этом самостоятельным латинским обозначением книги выступает слово volumen 'свиток' – для этого понятия в греческом нет слова. volumen обозначало собственно свиток (свёрток), то есть физический объект; в то время как liber могло обозначать: а) свиток (=volumen); б) книгу как часть произведения (напр., одну из «книг» Энеиды); в) произведение (напр., «Энеиду»).
Последнее значение малоупотребительно. Для сочинения, состоящего из нескольких liber (в значении «б»), обычно использовалось слово libri 'книги': напр., Цицерон в «О пределах добра и зла» упоминает свои «книги “О государстве”» [“in nostris de re publica libris”, De fin. II.59].
Использовались также слова opus 'труд', charta 'лист папируса' и более узкие термины, такие как versus 'стихи', carmen 'песня, стихотворение', poemata 'стихотворения', commentarii 'записи', epistulae 'письма, послания' или описательные выражения с глаголами scribere 'писать', dicere 'рассказывать', canere 'воспевать' и так далее. Распространённость описательных выражений основывалась на том, что в античной традиции не было принято присваивать книге неизменное заглавие в современном смысле этого слова. Понятным вариантом для liber выступало слово libellus 'книжка', в частности у поэтов [напр., Catulli I.1].
Создание и использование свитка
На полосе папируса текст писали вдоль длинной стороны, разбивая на колонки (paginae). Книгу, следовательно, читали, держа свиток двумя руками, сворачивая левой рукой и разворачивая правой по мере чтения. Обычными обозначениями этого действия выступали глаголы explicare 'разворачивать', euoluere 'развёртывать' и им подобные. Концы свёртка требовали защиты от износа: к ним прикрепляли деревянные валики, концы которых были украшены небольшими шариками (umbilici 'пупы', или cornua 'рóжки'; отсюда выражение ad umbilicos venire, аналог нашего 'прочитать от корки до корки').
Книги старались хранить свёрнутыми к началу, так что хорошим тоном было, прочитав сочинение, «перемотать» её для будущего читателя. Этим, вероятно, часто пренебрегали, чем может объясняться встречающееся в греческих рукописях обозначение автора (или других данных) в конце свитка. С заглавиями тоже были свои особенности. У свитка не было ничего наподобие обреза или корешка современной книги. Определить сочинение читатель мог по бирке из пергамента (titulus), приклеенной к внешней стороне свитка: она свисала с полки, на которой лежали книги, или была выпростана, если книги хранились вертикально, в ящике.
Таким образом, папирусный свиток значительно уступал современной книге в удобстве хранения и использования. К тому же, производство свитков требовало значительного расхода материала, поскольку текст наносился только на внутреннюю часть листа. Ради экономии иногда писали и на внешней стороне (такие кодексы называют опистографами), однако удобства это не добавляло. Свиток приходилось держать обеими руками, так что заметки делать было трудно; хранение тоже было непростым, поскольку свиток легко было испортить: на помощь приходили отрезы пергамента (membranae), в которые заворачивались книги, или специальные ящики (capsae, capsulae). Найти в библиотеке нужный труд, даже если все свитки были оснащены tituli, оказывалось утомительным занятием. Сверяться с цитируемым текстом тоже было неудобно: отсюда берут начало многие неточности в цитатах, поскольку авторы нередко полагались на свою память.
Папирусные свитки были разной длины и ширины, хотя свиток при необходимости можно было и укоротить, и удлиннить, поскольку папирус было нетрудно скреплять и разрезать [Plin. Maior Nat. Hist. XIII.78-79; Cic. Epist. Att. 16.6.4]. Хотя, конечно, всему был свой предел: слишком короткий свиток, как и слишком длинный, был практически бесполезен. Для греческих книг пределом длины было где-то 10,5 м. В некоторых жанрах, прежде всего в эпосе, свиток (volumen) стал основным мерилом объёма – например, Овидий называет свои «Метаморфозы» поэмой в 15 volumina [Trist. III.14.19]. Так что композиция «О природе вещéй» Лукреция и «Энеиды» Вергилия, можно сказать, отчасти опирается на реалии книжного дела. Начиная с эпохи Августа средний объём поэтической «книги» устанавливается в районе 700–900 строк. Марциал впоследствии жаловался [I.16], что поэту порой приходится вымучивать из себя стихи, чтобы набрать минимальный объём для будущего liber, который бы соответствовал ожиданиям публики.
Разметка текста, пунктуация, удобочитаемость
Сама книга была лишена многих важных качеств, которые современный читатель воспринимает как самоочевидные. В списках, выполненных писцами-профессионалами, текст представлял аккуратный, чёткий маюскул; но, судя по папирусным документам, было также много копий для частного пользования, выполненных менее разборчивым письмом – курсивом.
Не только удобочитаемость, но и сам формат свитка обнаруживал разнобой. Ширина строки не совпадала с шириной составляющих свиток листов (chartae, scidae, а также – парадоксально синонимично с обозначением колонок – paginae, plagulae), поскольку стыки тщательно скреплялись и потому не мешали писцу. Ширина листов также была самой разной, хотя можно предположить, что нормой кое-где служил гекзаметрический стих, составлявший в среднем 35 букв. Количество строк в колонке, ширина полей, да и остальные нюансы «макета» существенно варьировались. Как следствие, единообразие, как и вообще всё в книжном деле, зависело от обстоятельств производства: обыкновенный список на продажу, заказной экземпляр и любительская поделка не были похожи друг на друга.
Некоторые из сохранившихся папирусов, а также современные им надписи позволяют сделать предположение, пускай и не категоричное, что до II в. н. э. в латинских текстах были значки словораздела, как и некоторые другие пунктуационные знаки, хотя нет оснований говорить, что имела место какая-либо общепринятая единая система. Во втором веке римляне усвоили традицию записи без словораздела (scriptura continua, 'непрерывное письмо') – по примеру греческого; если прежде пунктуация и встречалась, то теперь ею перестали пользоваться.
Однако следует заметить, что лучшие латинские авторы всегда заботились о том, чтобы структура предложения была прозрачной. Подразумевалось, что вне зависимости от того, дана ли пунктуация в тексте или нет, автор должен был позаботиться об удобочитаемости своего труда. Пренебрегая этим, он мог смутить читателя: например, в 393 г. блаженный Иероним возмущённо восклицал, что не понимает, где в тексте Иовиниана кончаются одни предложения и начинаются другие [Adv. Iovin. I.2].
Рядовой читатель вообще был вынужден относиться к тексту с некоторой долей скепсиса. Часто ему приходилось расставлять пунктуацию и словораздел в новом свитке самостоятельно. Тому, кто серьёзно заботился о точности текста, предстояло осуществлять целый ряд процедур. Во-первых, надо было исправлять (emendare) описки и ошибки, соскребая чернила стилусом и вписывая нужные буквы, а при возможности и сверяясь с другими списками – если не безупречными, то по крайней мере более надёжными. Во-вторых, как уже было указано, приходилось расставлять (distinguere) знаки препинания и словоразделы. Наконец, если чтец претендовал на научный подход к тексту, он мог размечать текст (adnotare) критическими значками.
В той или иной степени этим занимались все читатели, например, ученики преподавателя грамоты – они записывали тексты под диктовку учителя и исправляли их сами. Поскольку работа с текстом была в некоторой степени знакома всем, видимо, в античную эпоху плохих списков было огромное множество.
