Я тогда работал в городской скорой, в бригаде с доктором, у которого за плечами было больше тридцати лет выездов. День выдался тяжёлый — цепочка вызовов, один тяжелее другого.
А вечером поступает новый: «Плохо мужчине после инсульта».
Поднимаемся на пятый этаж старого дома, воздух в подъезде пахнет сыростью и давно сваренным супом. В квартире — тусклый свет, запах лекарств и пыльных занавесок. На кровати — худой, почти прозрачный старик, неподвижно лежащий на боку. Под простынёй угадывались резкие очертания костей, а на спине — багрово-синие пролежни, от которых меня невольно передёрнуло.
Рядом стояла женщина лет сорока. Усталая, в джинсовой рубашке, с волосами, собранными в небрежный пучок.
— Это Николай Петрович, — тихо сказала она. — Я обычно за ним присматриваю… но на прошлой неделе уезжала. Вот что значит — оставила одного.
Не дожидаясь, пока мы что-то скажем, она села рядом, положила ладони над раной — даже не касаясь кожи — и закрыла глаза. Мы с врачом переглянулись. Сначала было смешно: сидит, водит руками в воздухе. Но спустя десять минут я машинально подошёл ближе… и остолбенел.
Кожа на месте пролежня стала светлее, отёк почти сошёл. Старик перестал тихо стонать, расслабился и через пару минут заснул.
— Что вы сделали? — спросил я.
Женщина пожала плечами.
— Не знаю. Просто… очень жаль его. Он хороший человек, хоть и чужой мне.
Другой случай был ещё страннее.
Мы привезли в приёмное отделение мужчину лет сорока, окровавленного, пьяного и неистового, как раненый зверь. Полиция сняла наручники и, не попрощавшись, испарилась. Он рвался к двери, кричал, что всех «порешит», и в итоге персонал просто разбежался.
И тут к лифтам медленно подошла старушка в шерстяной шали, маленькая и сутулая. Я подумал: всё, сейчас он её ударит… Но бабка подошла вплотную, уставилась прямо в глаза буйному и молчала.
Минуту. Другую.
Мужчина вдруг опустил руки, сел на корточки, потом прислонился к стене и закрыл глаза. Заснул.
— Сегодня он никого не тронет, — спокойно сказала бабушка и ушла, как ни в чём не бывало.
Позже дежурные подтвердили: до конца суток тот был тих, как ягнёнок.
У нас в подстанции работала фельдшер Вера. Маленькая, сухощавая, с глазами цвета тёмного мёда. Она могла в первый же момент сказать, доживёт человек до утра или нет. И всегда была права.
Мы спрашивали, как она это понимает.
— Просто знаю, — отвечала она. — Не слышу голосов, не вижу картинок… Просто знаю.
И ни разу не ошиблась.
А однажды мы приехали к старому матросу, который жил один в квартире с облупленными стенами и фотографиями в морских рамках. Он сидел за столом, перед ним — кружка чая и блюдце с сахаром.
— Да всё нормально, ребят, — сказал он. — Просто… знаете, я сейчас умру.
И умер. Без стонов, без судорог. Как будто просто решил встать и уйти.
Мы с врачом стояли в тишине, не веря. А потом, опомнившись, начали реанимацию. Не вышло.
Родные, приехавшие через час, сказали: болячек у него не было, обследовался недавно. И все его любили. Но он, видно, сам выбрал момент.