Больница пахнет. У каждого отделения свой, неповторимый аромат. В терапии пахнет старостью, лекарствами и тихим угасанием. В детском — молочной кашей и страхом. А у нас, в хирургии, воздух пропитан запахом надежды и антисептиков. Это резкий, стерильный, почти обжигающий ноздри запах хлоргексидина и спирта, смешанный с едва уловимым сладковатым, металлическим запахом крови. Я научилась любить этот запах. Он для меня — синоним жизни, борьбы, действия. Он пахнет будущим. Моим будущим.
Меня зовут Анна. Я на шестом, выпускном курсе медицинского университета. Через год я получу диплом и стану врачом. Хирургом. Я мечтала об этом с тех пор, как в детстве склеила разбитую фарфоровую чашку так, что шва почти не было видно. «Руки у тебя золотые, Анька», — сказала тогда бабушка. И я поверила. Я живу этой мечтой, дышу ею. Каждый день я надеваю свой белый халат и иду на работу в хирургическое отделение. Пока что я медсестра, но это временно. Это просто ступенька.
Рядом со мной по этой лестнице карабкается Лео. Мой Лео. Он учится на два курса младше, на четвертом. Мы вместе живем, вместе дышим запахом хирургии, вместе засыпаем под бубнеж лекций по топографической анатомии. Он тоже хочет стать хирургом. Мы — команда. Два будущих бойца в белых халатах, две пары рук, которые однажды будут спасать жизни. По крайней мере, так я думала.
Лео тоже работает в нашем отделении. Но он пока не медбрат, по курсу ему еще не положено. Он санитар. В его обязанности входит мыть полы, перевозить пациентов, выносить утки. Работа тяжелая, неблагодарная, низшая ступень в больничной иерархии. Я, как медсестра, стою на ступень выше. Я выполняю назначения врача, ставлю капельницы, делаю перевязки, ассистирую на небольших процедурах, веду документацию. Мои знания и практические навыки, просто в силу двух лишних лет учебы и опыта, объективно глубже, чем у него. Я это знаю, и он это знает. Но есть кое-что, чего я до недавнего времени не понимала. В мире большой хирургии, в этом царстве блестящей стали и мужских решений, между санитаром-мужчиной и медсестрой-женщиной — пропасть. И я, к своему ужасу, нахожусь на неправильной стороне этой пропасти.
И я так чертовски, до тошноты, до спазма в желудке завидую своему парню.
Это чувство — липкое, ядовитое, стыдное — подкралось незаметно. Сначала это были мелкие уколы, которые я списывала на усталость. Вот по коридору идет заведующий отделением, профессор Волков. Бог. Легенда. Хирург от бога, чье имя произносят с придыханием. Он идет, не глядя по сторонам, его мысли где-то там, в операционной, где решаются судьбы. Я стою у сестринского поста, заполняя журнал. Рядом Лео протирает подоконник. Волков останавливается. Он кладет свою широкую, тяжелую ладонь на плечо Лео и пожимает ему руку.
— Как успехи, боец? — его низкий, рокочущий голос эхом разносится по гулкому коридору.
— Нормально, Андрей Петрович. Учимся потихоньку.
— Правильно. Смотри в оба. Учись. Из тебя толк выйдет.
И он идет дальше, даже не удостоив меня взглядом. Как будто я — часть интерьера. Белый халат, слившийся со стеной. А Лео — будущий коллега, свой парень, которому можно по-отечески пожать руку. Я сглотнула комок в горле и улыбнулась Лео, который смотрел на меня сияющими глазами. «Ты слышала? Сам Волков сказал!» Я улыбнулась, а внутри что-то неприятно царапнуло.
Потом уколы стали чаще и больнее. Плановая операция, аппендэктомия. Ничего особенного. Я готовлю пациента, брею операционное поле, выполняю все сестринские манипуляции. Моя работа. Лео привозит каталку. Ординатор, молодой хирург лет тридцати, хлопает Лео по спине.
— О, Лео, привет. Хочешь посмотреть, как это делается? Заходи, посмотришь. Только не мешайся.
Лео, конечно, хочет. Его глаза загораются голодным огнем познания, который я так хорошо знаю. Это и мой огонь. Он натягивает маску и скрывается за дверью операционной. А я остаюсь в коридоре. Я, студентка шестого курса, которая написала по этой теме курсовую на «отлично». Я, медсестра, которая подготовила к этой операции десятки пациентов. Меня не позвали. Санитара позвали, а медсестру — нет. Потому что он — будущий хирург, а я — обслуживающий персонал. В их глазах это выглядит именно так. Женщины составляют 70% всех сотрудников здравоохранения, но на руководящих постах их лишь 25%. Кажется, я начинаю понимать, почему. Эта система выстроена мужчинами и для мужчин.
Я стояла в коридоре, прислонившись лбом к холодному стеклу, и слушала приглушенные звуки из операционной. Я представляла себе каждый этап. Разрез. Поиск отростка. Наложение лигатуры. Я знала эту операцию наизусть. Лео не знал и половины. Но он был там, а я — здесь. И эта стеклянная дверь между нами казалась мне толще и прочнее любой бетонной стены.
А потом случился апогей. Тот день, когда моя тихая, глухая зависть превратилась в оглушительный крик отчаяния.
Мы дежурили вместе. Ночь выдалась относительно спокойной. Под утро привезли парня, который в пьяной драке распорол себе руку осколком бутылки. Рана была неглубокая, но грязная и требующая ушивания. На дежурстве был доктор Сомов, хирург средних лет, циничный и уставший от жизни. Он осмотрел рану, промыл ее и приготовился шить. Я, как положено, подготовила инструментальный столик, подала ему все необходимое. Лео стоял рядом, готовый убрать за нами, когда все закончится.
Сомов наложил пару швов и вдруг остановился. Он посмотрел на Лео.
— Слышь, студент. Шить умеешь?
— Н-нет… то есть, только на симуляторах, — пролепетал Лео, краснея.
— А на людях хочешь попробовать? Руку набить? — усмехнулся Сомов. — Давай, не дрейфь. Тут не аорту сшивать. Держи.
И он протянул Лео иглодержатель.
Мир для меня сузился до этой сцены. Лео, бледный от волнения и восторга, берет инструмент. Я стою рядом, как статуя, и держу лоток с пинцетом и ножницами. Я. Студентка шестого курса. Отличница. Человек, который провел бесчисленные часы в симуляционном центре, оттачивая этот самый шов до автоматизма. Мои виртуальные швы были произведением искусства. Ровные, аккуратные, красивые. Но мне ни разу не дали попробовать на живом человеке. Ни разу.
А Лео, который едва отличает викрил от пролена, сейчас будет шить. Потому что он — парень. Потому что Сомов видит в нем себя двадцать лет назад. А во мне он видит… А видит ли он меня вообще?
— Аня, пинцет, — скомандовал Сомов, и я, как автомат, выполнила приказ.
Мои руки не дрожали. Я работала четко и быстро, как и учили. Я подавала инструменты, срезала нити, ассистировала Лео, который, пыхтя и потея, пытался сделать ровный стежок. Его руки дрожали, игла ходила ходуном. Это был не шов, а пародия. Но Сомов по-отечески похлопывал его по плечу и давал советы.
— Смелее, смелее. Кожу не жалей. Это тебе не девица.
Я чувствовала на себе пьяный взгляд пациента, сочувствующий взгляд Лео и абсолютно пустое, безразличное — Сомова. В этот момент я ненавидела их всех. Сомова — за его дремучий шовинизм. Пациента — за то, что он просто кусок мяса, на котором тренируются. Лео — за то, что ему так незаслуженно, так легко досталось то, о чем я мечтала. И больше всего я ненавидела себя — за эту слабость, за эту унизительную зависть, за то, что я стою здесь и молчу.
Когда все закончилось, Лео не мог скрыть своей радости. Он говорил без умолку всю дорогу домой.
— Ань, ты представляешь? Я сам! Я наложил два шва! Настоящему человеку! Руки до сих пор трясутся! Это было невероятно!
Я молчала. Я зашла в нашу маленькую съемную квартиру, сняла уличную обувь и, не раздеваясь, прошла на кухню. Села на табуретку и уставилась в одну точку. Лео вошел следом, его энтузиазм начал спадать.
— Ань? Ты чего? Ты не рада за меня?
Рада? О, Боже. Я была опустошена.
— Лео, — мой голос был тихим и хриплым. — Сколько часов я провела в симуляционном центре, отрабатывая кожный шов?
Он нахмурился, не понимая.
— Ну… много. Не знаю.
— Сотни, Лео. Сотни часов. Я могу наложить идеальный шов с закрытыми глазами. Почему Сомов дал иглодержатель тебе, а не мне?
Лео растерялся.
— Я не знаю… Он просто предложил…
— Он предложил тебе, санитару с четвертого курса, а не мне, медсестре с шестого. Почему? — я подняла на него глаза, и в них стояли слезы обиды. — Скажи мне, почему?
Он молчал, и в этом молчании был весь ответ. Мы оба его знали. Потому что он мужчина. Потому что в этом мире принято, что мужчина — это действующее лицо, а женщина — ассистент. Даже если она знает и умеет в сто раз больше. Это несправедливость, настолько древняя и укоренившаяся, что ее даже не замечают. Она просто есть, как воздух.
— Аня, это не моя вина, — наконец сказал он тихо.
— Я знаю! — мой голос сорвался на крик. — Я знаю, что это не твоя вина! И от этого еще хуже! Я не могу злиться на тебя. Но я вижу, как ты получаешь все. Все эти авансы, все эти «плюшки», все это покровительственное отношение. Тебя видят как будущего коллегу. А меня — как временную функцию, как пару рук, которые должны подавать и убирать. Они здороваются с тобой за руку, а сквозь меня смотрят, как сквозь стекло. И я не знаю, что мне делать с этой несправедливостью! Я не знаю, как с ней бороться!
Я закрыла лицо руками и заплакала. Это были слезы не слабости, а бессильной ярости. Я плакала о годах учебы, о бессонных ночах над учебниками, о своей мечте, которая сейчас казалась такой далекой и почти недостижимой.
Лео сел рядом и обнял меня. Он молчал. Кажется, в тот момент он впервые по-настоящему понял глубину моей боли. Он всегда воспринимал эти моменты как свою личную удачу, но никогда не смотрел на них с моей точки зрения. Он видел свой успех, а я видела свою дискриминацию.
После этого разговора что-то изменилось. Не между нами. Между мной и моей мечтой. Я стала смотреть на все другими глазами. Я видела, как опытные, гениальные медсестры, которые могли бы дать фору любому ординатору, всю жизнь остаются в тени, выполняя приказы и не имея права голоса. Я видела, как молодые врачи-мужчины быстро вливаются в «мужской клуб», ходят вместе курить, обсуждают операции, а их ровесницы-женщины остаются в стороне. Гендерный разрыв в оплате труда в медицине выше, чем в других сферах, и я теперь понимала, откуда он берется — он начинается здесь, с этих рукопожатий в коридоре и приглашений в операционную.
Я не сдалась. Наоборот. Во мне проснулась холодная, расчетливая злость. Вы не хотите меня замечать? Хорошо. Я заставлю вас. Вы считаете меня просто медсестрой? Я стану лучшей медсестрой в истории этой больницы. Мои знания, мои навыки, моя работа будут настолько безупречны, что игнорировать их будет невозможно.
Я стала работать с удвоенной, утроенной силой. Я читала все последние исследования по хирургии. Я знала истории болезней всех пациентов в отделении наизусть. На обходах, когда Волков задавал вопросы ординаторам, и они мычали в ответ, я знала ответ. Я не выкрикивала его. Я просто стояла и знала. И иногда, когда пауза затягивалась, я встречалась с ним взглядом, и в моих глазах был этот ответ.
Однажды он это заметил.
— Анна, — впервые он назвал меня по имени. — А вы что думаете по этому поводу?
И я ответила. Четко, по делу, ссылаясь на последние клинические рекомендации. В ординаторской повисла тишина. Волков долго смотрел на меня, а потом кивнул.
— Правильно.
Это была маленькая победа. Но для меня она значила больше, чем все рукопожатия, подаренные Лео.
Я не знаю, что будет дальше. Я знаю, что мой путь будет вдвое сложнее, чем у Лео. Мне придется постоянно доказывать, что я не хуже. Что я достойна. Что мой пол не определяет мои профессиональные качества. Дискриминация в здравоохранении — это широко распространенное явление, и я ощутила его на своей шкуре.
Но теперь я не завидую Лео. Я сочувствую ему, потому что он не видит всей картины. Я люблю его, и он мой лучший друг и союзник. Он тоже начал меняться, стал чаще говорить: «А почему не Аня? Она знает лучше». Иногда это работает.
Сегодня утром профессор Волков снова шел по коридору. Он снова поздоровался за руку с Лео. А потом… он остановился возле меня. Он не подал руки. Он просто посмотрел мне в глаза и кивнул.
— Анна.
И в этом простом кивке, в этом признании моего существования, было больше уважения, чем во всех его прошлых рукопожатиях. Я знаю, что битва только начинается. Но я готова. Мои руки не дрогнут. И однажды они будут держать скальпель. И никто не посмеет сказать, что я этого не заслужила.
