Больно, как же больно! Схватки накатывали волнами, заставляя ее то выгибаться дугой, то припадать к шаткому дну телеги. Прасковья корчилась, искала руками какое-то спасение, но пальцы лишь размалывали в труху гнилую солому.
Осенняя распутица превратила дорогу в месиво, и колеса то и дело застревали в глубоких колеях. При каждом толчке молодая крестьянка вскрикивала и хваталась за живот.
— Марфа Степановна, остановитесь! — взмолилась она к свекрови, что застыла изваянием на передке телеги. — Христом-Богом прошу, дайте передохнуть!
Свекровь даже не обернулась на ее крик… Сидела прямая как жердь и хлестала вожжами по взмыленным бокам лошади. В ее движениях была какая-то лихорадочная решимость, словно за ними кто-то гнался.
— Не дотерплю я! Вот-вот разрожусь! Остановитесь! — простонала несчастная роженица.
Прасковья попыталась приподняться, но новая схватка припечатала ее к соломе. Перед глазами поплыли красные круги. Она закусила рукав старенькой тужурки, чтобы не пугать и без того измученную лошадь криком.
Господи, за что такая мука?! И помощи попросить не у кого, кроме свекрови! Муж Петр на поденной в дальней деревне. Раньше чем через неделю не вернется. Свекрови же прижгло вдруг тащить невестку на сносях по разбитой после дождей дороге. С утра запрягла лошаденку и погнала Прасковью в телегу, мол, едем в уездную больницу за тридцать верст.
— В деревне Акулина-повитуха есть! — пыталась остановить ее Прасковья. — Что мне в больнице делать?
— Акулина пьяная, неделями не просыхает. Да ей не детей, а поросят только принимать, — отрезала Марфа. — В больнице врачи ученые, знают свое дело. Первенец у тебя, пригляд хороший нужен.
Странно это было…
Марфа всегда скупилась на каждую копейку. Даже на пеленки разрешила только старые изношенные рубахи пустить. Хорошо, что Петр не жадный, из заработанных денег все для малыша купил. И колыбельку своими руками смастерил — стоит она в сарае, ждет ребеночка.
Свекровь же все ворчала, что нельзя заранее, примета плохая. За каждый рубль корила невестку, что потрачен был в ожидании первенца. Как вдруг решила везти Прасковью в дальнюю больницу… Где за все платить надо.
Вот и приключилась в дороге беда — растрясла до родов беременную.
Дорога петляла между осенними полями. Жнивье чернело под низким свинцовым небом. Ветер гнал морось по воздуху, обсыпая телегу влагой. Но осеннего холода Прасковья не чувствовала. Боль схваток скручивала роженицу так, что в глазах стояла темнота, тело ходило ходуном по дну телеги. Ей казалось, что внутри что-то рвется, готовое вот-вот выйти наружу.
Она снова простонала через потуги:
— Остановитесь! Ребенок идет! Я чую уже!
Свекровь обернулась — лицо ее было белым как мел, глаза лихорадочно блестели.
— Потерпи еще немного! Вон и город виднеется!
И правда, впереди уже показались первые домишки предместья. Правда, Прасковье было все равно — хоть город, хоть чистое поле. Боль скручивала ее в тугой узел, не давая думать ни о чем другом.
Старая телега загромыхала по булыжной мостовой. Прохожие с любопытством провожали взглядами молодую крестьянку, которая стонала и металась на подстилке из старой соломы. Кто-то крестился, кто-то качал головой.
Старая Марфа же не обращала внимания на косые взгляды. Нахлестывала лошадь, подгоняя ее бежать из последних сил. По городским улицам они добрались наконец до больницы. Она располагалась на окраине города — длинное приземистое здание с облупившейся штукатуркой. У ворот дежурил сторож в засаленном тулупе.
Марфа подогнала телегу поближе к входу и спрыгнула на землю.
— Вставай! — скомандовала она Прасковье, что корчилась на старой соломе.
— Не могу! — простонала та и замотала головой.
Сил не было, даже чтобы встать на ноги. На крики из дверей вышла полная женщина в белом переднике — акушерка. Окинула взглядом телегу, цокнула языком.
— Давай заводи внутрь. Чего раньше не привезли? Еле живая!
Прасковья сквозь растрепанные волосы видела, как свекровь отвела акушерку в сторону. Они принялись о чем-то шептаться, поглядывая на несчастную женщину. Да той и дела не была до их разговора. Хоть бы кто помог уже, в голове был такой туман, боль перекрывала любую мысль.
Звон монет резанул где-то на окраине сознания несчастной женщины. За что платит свекровь? За помощь при родах? Но почему тайком? И тут же скрутило такой волной судороги внизу живота, что и думать уже было невыносимо. Вздохнуть бы через силу.
Акушерка подозвала санитаров. Прасковью перенесли на носилки и потащили по длинным коридорам больницы. Марфа шла следом, не сводя глаз с невестки. И наконец у дверей палаты отстала, растворилась в мареве, которое полосами плыло перед глазами несчастной молодухи.
Родильное отделение встретило Прасковью запахом хлорки и карболки. Ее уложили на жесткую койку в общей палате. Тут же акушерка Зинаида, та самая, что шепталась с Марфой, деловито засучила рукава.
— Задирай подол, ноги шире. Посмотрим, что там у тебя.
Прасковья с трудом натянула влажную юбку, облепившую ноги. Она столько часов уже мучилась, что каждое движение давалось с трудом. Долгая дорога и часы схваток лишили последних сил.
Зинаида осмотрела ее, покачала головой.
— Рожать будешь нескоро. Часа два-три еще схватки.
— Воды дайте! — прохрипела Прасковья.
Но акушерка отмахнулась:
— Потом, потом. Сначала дело сделаем. Роди, а потом будешь уже пить.
В щели дверей мелькнуло лицо Марфы. Свекровь заглянула внутрь, только не с любопытством или заботой. Нет, лицо ее было непроницаемым, как у каменной бабы.
Прасковья поняла — она не ушла далеко, осталась в коридоре. Что-то нехорошее было в ее поведении, странное, но что именно, женщина понять никак не могла. Не до этого…
Боль не давала сосредоточиться на тревожных мыслях, рвала на части, скручивала в три погибели. Время тянулось, как смола. Схватки шли почти без перерыва, и каждая ужаснее предыдущей. Прасковья металась по койке, впивалась руками в металлическую сетку, кусала губы до крови.
Зинаида изредка подходила, щупала живот:
— Рано, терпи.
— Врача позовите, — умоляла несчастная. — Мочи нету терпеть.
Но акушерка хмурилась лишь в ответ:
— Ничем тебе врач не поможет, первый раз всегда тяжело. Все терпят, и ты терпи.
Наконец, когда за окнами совсем стемнело, Прасковью буквально вывернуло изнутри. Она почувствовала, как неудержимая сила выталкивает ребенка наружу. Она закричала, выгнулась дугой. Подскочила на ее крик Зинаида и принялась командовать:
— Тужься! Давай, давай!
Прасковья старалась изо всех сил. Перед глазами плыли красные круги, в ушах звенело. Не кричала, уже сил не было на это, тяжело только хрипела. От напряжения пот ручьем лился, и муки этой, казалось, нет конца. И вдруг — облегчение! Что-то выскользнуло из нее, и боль отступила.
— Мальчик! — объявила Зинаида.
А следом раздался крик — громкий, требовательный, полный жизни. Прасковья приподнялась на локтях, пытаясь разглядеть ребенка сквозь туман и слезы, что застилали глаза. Но Зинаида подхватила малыша, ловко перерезала пуповину, обернула новорожденного в пеленку и отвернула от матери.
Прасковья потянулась к сыну:
— Покажите! Дайте взглянуть хоть на него!
— Потом, потом. Отдохни сначала, — бросила Зинаида. — Ребеночка обмыть надо, укрыть, осмотреть.
И вышла из палаты, унося сверток. Прасковья попыталась встать, но силы покинули ее. Голова кружилась, перед глазами плясали черные мушки. И она провалилась в забытье…
***
Очнулась женщина через несколько часов. За окном — глухая ночь, рядом — никого. Вскинулась она, где ее сыночек? Даже глянуть не дали на малыша!
Она поднялась с кровати — юбка в крови, ноги дрожат, но материнское сердце гнало вперед. Опираясь о стену, она выбралась в коридор.
— Где мой ребенок? — спросила у проходившей мимо санитарки.
Та испуганно шарахнулась в сторону.
Прасковья поплелась по коридору, заглядывала в палаты и кричала, заходясь от ужаса:
— Мой сын! Я слышала его крик! Где он?
Но никто не отвечал на ее вопросы… Все отворачивались, прятали глаза... Пока вдруг не прибежала Зинаида. Лицо у акушерки было хмурым, взгляд жесткий.
— Что кричишь? Рожениц разбудишь. Иди обратно в палату, нельзя тебе вставать пока.
Прасковья вцепилась ей в рукав:
— Где мой ребенок? Я слышала, как он плакал! Я хочу увидеть его.
Акушерка отвела глаза:
— Мало ли что тебе послышалось. Твой ребенок родился мертвым.
— Покажите его мне! Не верю! Он живой! — зашлась в крике Прасковья.
Но Зинаида выдернула руку, кивнула санитарке — уводи ее.
— Бывает так, ничего не сделать. Младенческая хворь приключилась, болезный родился. Два раза вдохнул и помер. Нельзя тебе на него смотреть, уже в морг снесли.
— Покажите бумаги! — надрывалась несчастная мать.
Вдруг кто-то вцепился ей стальными пальцами в локоть и поволок по коридору. Это оказалась свекровь. Марфа, бледная, с поджатыми губами, подтолкнула невестку к выходу в конце длинного коридора.
— Домой поехали, шевелись.
Видя обезумевшие от горя, полные недоверия глаза женщины, добавила:
— Сутки уже без памяти провалялась. Думали, и ты помрешь.
***
Зинаида вдруг куда-то исчезла. Санитарка помогла Марфе вытащить обессиленную женщину на улицу. От оторопи и свалившегося горя Прасковья ни крикнуть, ни шагу ступить больше не могла. Силы ее оставили, будто весь воздух вышел, вся жизнь.
Она попробовала кинуться к больничной двери, но свекровь с такой силой толкнула ее на телегу, что все перед глазами опять уплыло в темноту. Только и успела прошептать, когда теряла сознание:
— Сынок! Даже имя дать не успела тебе…
***
Когда Прасковья, обессиленная родами и потрясением, пришла в себя, телега везла ее уже рядом с деревней. Марфа погоняла лошадь, оглянулась на невестку.
— Очнулась. Все лежишь, а другие сразу за работу принимаются.
Прасковья попыталась соскочить с телеги.
— Разворачивай в больницу! Не поеду! Мне ребенка надо забрать!
Но Марфа уставилась на нее черным, тяжелым взглядом. И вдруг рявкнула так, что редкие прохожие оглянулись:
— Хорошо, что помер!
От ее слов женщина вскрикнула. За что же так про ее сыночка?! А свекровь скривила губы:
— Нагуляла ты его, пока Петр на заработках был, вот господь и покарал. Помер твой сын. Ты в этом виновата, распутница. Незаконнорожденному младенцу одна дорога — в землю.
Прасковья от удивления так и застыла — что за навет? Петр уехал на покос всего три недели назад, до того полгода из дома изредка выходил. А она всегда при нем, на глазах.
Но Марфа уже гнала лошадь дальше.
— Забудь про ребенка, не было его. Родишь еще, когда Петр вернется. Про свой грех молчи.
— Какой грех? О чем вы? — Прасковья не могла взять в толк, о чем говорит свекровь.
А та снова замолчала, словно воды в рот набрала. Только смотрит недобро… Довезла невестку до дома и ушла к себе в горницу. Прасковья осталась одна в пустой избе. Металась из угла в угол, все ей крик детский чудился.
Кинулась на улицу, а там детишки за воротами по улице бегают. Услышала их крики, пала на лавку и завыла в голос. Тосковала по-звериному, как скулит волчица, потерявшая волчат.
Соседки сбежались на крик… А Марфа встретила их у ворот и вытолкала прочь:
— Расходитесь! Ребенка потеряла она, с ума сошла от горя. Не трогайте ее.
Старая Акулина, та самая повитуха, заохала:
— Как так-то, Марфа Степановна? Здоровая баба же Прасковья, не должна была ребенка скинуть. Что же вы ко мне не пришли, помогла бы я ей разродиться. Первенца бы вашего уберегла.
— Много ты понимаешь, пьянь! — огрызнулась Марфа и вытолкала старуху за калитку.
Ночью Прасковья не спала. Перебирала в памяти все воспоминания, что остались полустертыми из-за боли в родах. Лежала на печи и прислушивалась к звукам. Все ей казалось, что плачет где-то младенчик, ее сынок. Зовет ее…
И услышала… Да такое, от чего волосы встали дыбом. 2 ЧАСТЬ РАССКАЗА содержит лексику и затрагивает темы , которые запрещено освещать на Дзене в свободном доступе. Но без этого о подобных событиях не написать. По этой причине рассказ полностью дописан и опубликован в ПРЕМИУМ 👈🏼