Прошло несколько месяцев. Их агентство, которое Мирослава назвала «Смысл», располагалось в небольшом, душном офисе на окраине города. Они сидели на старой, скрипящей мебели, пили дешевый растворимый кофе и пытались доказать миру, что их идеи чего-то стоят.
Мир не спешил им верить. Клиенты, которых они находили, в основном были такими же романтиками, как и они сами, — маленькие стартапы, местные художники, которым нечем было платить.
— Мы не можем жить на одних только «спасибо», мы так прогорим, — сказала Мирослава однажды вечером, когда они сидели в офисе, считая последние копейки.
— Не прогорим, — тихо сказал он. — Не в этот раз.
Он взял со стола листок бумаги и начал писать. Это был не рекламный текст, а манифест. Манифест о том, что реклама — это искусство. О том, что у каждого товара есть душа. О том, что «Смысл» — это не просто агентство, а люди, которые верят в то, что мир можно сделать лучше, если делать то, что ты любишь.
На следующее утро, перед работой, Мирослава, не сказав Санычу ни слова, отправила их манифест в один популярный журнал.
Их манифест заметили, не сразу, но все таки заметили. Он дошёл даже до известного журналиста, Виктора-Виктора. Он всю жизнь боролся за то, чтобы реклама была искусством, и теперь, сидя в своём офисе, он с печалью наблюдал, как этот бой проигрывается. Манифест Саныча и Мирославы был для него как глоток свежего воздуха. Он написал в своей колонке в журнале: «Это не просто слова. Это манифест поколения, которое отказывается продавать душу за деньги».
Через несколько дней случилось чудо. Чудо, которое Саныч мог бы назвать самым настоящим довлатовским абсурдом. Их манифест, их «непродающий» текст, их «артхаус», стал на слуху у народа. Люди цитировали его, обсуждали, называли «прорывом». Их идея, их вера в смысл, сработала. Сработала не потому, что она была коммерческой, а потому, что она была честной.
В этот же день в их офис зашел Олег. Он постоял у двери, оглядывая их старый офис, а потом сказал:
— Ну что, Саныч? Так и будете сидеть здесь, гениально нищенствовать? Не думал, что манифест — это ваш новый рекламный ход.
— Не рекламный, — спокойно ответил Саныч. — Просто… манифест.
Олег хмыкнул, но в его глазах читалось не насмешка, а что-то вроде зависти. Он ушел, так и не дождавшись, пока его окликнут. Саныч смотрел ему вслед, он думал о том, что заметил старый помятый эскиз, который Олег сжимал в руке, когда они стояли у двери, такой же маленький и неприметный эскиз как и у него в кармане. На эскизе был нарисован какой-то фантастический корабль. Саныч улыбнулся.
Их первая настоящая работа пришла от маленькой пекарни. Саныч и Мирослава создали для них рекламу, которая была не о хлебе, а о тепле и запахе дома. Через месяц владелец пекарни пришел к ним, неся в руках огромный торт и сказал:
— Спасибо. Я думал, все уже забыли, что такое настоящий хлеб.
На одном из их столов, среди бумаг и кружек, стояла старая, скрипящая кофемашина, которую Мирослава когда-то купила для себя. Саныч прозвал ее «Мирославой», потому что она была такой же шумной и вредной, но при этом давала что-то приятное. Теперь она скрипела, но делала лучший кофе в мире.
Саныч смотрел на их первый успех и вспоминал Ивана Петровича. Несколько дней назад, он зашел к нему, чтобы забрать какие-то старые документы. Иван Петрович был хмур. Он подошёл к окну и молча отвернулся.
— Я видел... ваш манифест, — он говорил тихо, не глядя на Саныча. — Я-то думал, ты давно уже понял, что все это... сказки.
Его голос дрогнул.
— А она... она как будто увидела тебя тогда, молодого. И поверила. Заходил я в ваш офис. Постоял немного у порога. Лампочку в коридоре почини, а то темно. Темно...
Он не договорил, а Саныч понял, что "темно" — это не о лампочке.
Вечером, когда Мирослава вышла покурить, Саныч достал из кармана своего пиджака старый, скомканный эскиз. Плакат «Найди своего друга». Он разгладил его и прикрепил кнопкой к пустой стене. За окном шел первый снег. Саныч смотрел на этот плакат, на снег, на их маленький, уютный офис, и чувствовал, что все только начинается.
Когда Мирослава вернулась, она увидела этот плакат. Она посмотрела на него, потом на Саныча, и в ее глазах он видел не просто надежду, а уверенность. Уверенность в том, что все возможно.
— Ну что ж, — сказал Саныч. — Завтра в девять?