Красный ковер для буревестника
В апреле 1906 года, когда пароход «Кайзер Вильгельм Великий» медленно входил в гавань Нью-Йорка, на его палубе стоял человек, которого Америка ждала с замиранием сердца. Максим Горький, живая легенда, «буревестник революции», писатель, чье имя гремело по обе стороны Атлантики, прибыл в Новый Свет. Он был не просто литератором; он был символом борьбы с тиранией, голосом угнетенных, героем, сошедшим со страниц собственных романов. Америка, сама рожденная в огне революции, готовилась встречать его как пророка. На пристани в Хобокене его ждала восторженная толпа, оркестр, репортеры и комитет по встрече, в который вошли главные умы нации — Марк Твен, Уильям Дин Хауэллс, Джек Лондон. Казалось, вся страна готова была пасть к его ногам.
Миссия Горького была столь же грандиозна, сколь и его репутация. Он приехал в Америку не за литературными премиями. Он приехал за деньгами. За большими деньгами для партии большевиков, которым отчаянно нужны были средства на подготовку нового восстания. Его задача была проста: очаровать американских миллионеров, убедить их в святости своего дела и тем самым помешать царскому правительству получить в Америке крупный заем. Он был главным оружием в финансовой войне, и его популярность была его главным калибром. Рядом с ним, добавляя картине блеска и романтики, стояла его спутница — Мария Андреева. Не просто красивая женщина, а одна из ведущих актрис Московского Художественного театра, пламенная революционерка, которую сам Ленин за умение добывать деньги у богатых меценатов вроде Саввы Морозова прозвал «товарищ Феномен».
Прием превзошел все ожидания. Толпа, прорвав полицейские кордоны, подхватила писателя на руки. Восторженные юнцы пытались выпрячь лошадей из его экипажа, чтобы самим везти своего кумира по улицам. Горького и Андрееву поселили в одном из лучших отелей города, «Бельклер», в роскошных апартаментах, предоставленных миллионером-социалистом Генри Гейлордом Уилшером. Вечером в его честь был устроен торжественный обед, где Марк Твен, живой классик американской литературы, произнес пламенную речь, сравнивая страдания народа под гнетом царизма со страданиями негров-рабов. Он призывал Америку помочь грядущей революции. Горький был на вершине мира. Он был уверен, что Америка у его ног, а миллионы долларов — почти в его кармане. Он еще не знал, что пуританский рай, в который он попал, имеет свои, очень строгие представления о добре и зле, и что самый страшный грех в этом раю — это не борьба с тиранией, а нарушение седьмой заповеди.
Дама не его жена
Четыре дня триумф Горького был безоблачным. Он давал интервью, встречался с писателями, планировал лекционное турне по стране. Американская пресса захлебывалась от восторга. Но в этом хоре восхищения была одна фальшивая нота. Газета «New York World», принадлежавшая Джозефу Пулитцеру, с завистью смотрела на то, как ее главный конкурент, «New York American» Уильяма Рэндольфа Херста, получил эксклюзивные права на освещение визита Горького. Пулитцеру нужна была сенсация, которая бы перебила успех Херста. И он ее нашел. Помощь пришла с самой неожиданной стороны — от посольства его родины, которое было крайне заинтересовано в том, чтобы сорвать миссию писателя-революционера.
14 апреля на первой полосе «World» вышла статья под сенсационным заголовком. Рядом были напечатаны три фотографии: самого Горького, его законной, но давно оставленной жены Екатерины Пешковой с сыном, и его прекрасной спутницы, Марии Андреевой. Текст был написан в лучших традициях своего жанра. Журналисты с показным негодованием сообщали американской публике, что дама, которую великий борец за свободу представляет как свою жену, на самом деле является актрисой Марией Желябужской, состоящей в законном браке с другим человеком. А сам Горький, как оказалось, тоже женат.
Для Европы начала XX века такая ситуация была делом житейским. Но для Америки, все еще жившей по строгим пуританским законам, это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Страна, где адюльтер считался серьезным проступком, была в шоке. Одно дело — бороться с тиранией за океаном, и совсем другое — привезти в свой благочестивый дом спутницу, не являющуюся законной супругой. Моральный компас нации качнулся и указал прямо на Горького. В одночасье из пророка свободы он превратился в нарушителя общественных приличий, в чужака, который осмелился оскорбить американские ценности.
Реакция последовала незамедлительно и была бескомпромиссной. Владелец отеля «Бельклер», прочитав утреннюю газету, немедленно указал высоким гостям на дверь. Посреди ночи Горький и Андреева, еще вчера бывшие главными знаменитостями Нью-Йорка, оказались на улице, рядом со своими чемоданами, сваленными на тротуар. Это было только начало. Один за другим другие отели города отказывались их селить. Двери, еще вчера гостеприимно распахивавшиеся перед ним, теперь захлопывались прямо у него перед носом.
Скандал разрастался с каждым часом. Газеты, еще вчера воспевавшие его гений, теперь соревновались в резкости выражений. Его называли «проповедником свободной любви», «анархистом», «разрушителем семьи». Комитет по встрече, возглавляемый Марком Твеном, поспешил самораспуститься. Писатели, еще вчера пожимавшие ему руку, теперь делали вид, что не знакомы с ним. Марк Твен, человек, который сам не был образцом пуританской морали, публично заявил, что, хотя он и сочувствует делу революции, но не может поддерживать человека, который так открыто попирает законы приличия. Америка, так быстро очаровавшаяся Горьким, так же быстро его и разлюбила.
Изгнание из Эдема
Удар, который Америка нанесла по Горькому, был не просто сильным — он был унизительным. Писатель, привыкший к поклонению на родине, столкнулся с таким уровнем публичного остракизма, какого он не мог себе и представить. Английский писатель Герберт Уэллс, наблюдавший за этой кампанией порицания, с горечью заметил: «С зачумленными не могли бы обращаться гнуснее, чем с ними в городе, охваченном паникой чумы». Горький и Андреева превратились в нежелательных персон, от которых все шарахались, как от огня.
После того как их выставили из третьего отеля, они в отчаянии побрели по Пятой авеню и постучались в двери «Клуба А» — богемного пристанища молодых писателей-социалистов. Только здесь, среди своих по идеологии, они нашли временный приют. Но это было не решение проблемы. Клуб не был отелем, и долго оставаться там они не могли. Тем временем волна общественного негодования только нарастала. В редакции газет и в клуб приходили сотни писем от возмущенных американцев. Одни осуждали его, другие содержали недвусмысленные угрозы. Пуританская Америка не шутила.
Горький был глубоко возмущен. Он не понимал и не хотел понимать причин этой реакции. В его системе ценностей личная жизнь человека была его личным делом. Он не считал нужным оправдываться или что-то объяснять. В своем письме в газету «Times» он с презрением написал, что не собирается вступать в дискуссию по этому поводу и считает ниже своего достоинства комментировать сплетни. «Моя жена — это моя жена, жена Максима Горького. И мы оба считаем, что не обязаны давать никаких объяснений», — заявил он. Эта гордая и вызывающая позиция только усугубила ситуацию. Для американцев это было еще одним доказательством его высокомерия и моральной распущенности.
Культурная пропасть между ним и Америкой оказалась непреодолимой. Он приехал к ним как революционер, чтобы говорить о политике и свободе. А они увидели в нем лишь нарушителя супружеской верности. Он обращался к их разуму, а они — к его моральному облику. Он считал их лицемерами, которые говорят о свободе, но при этом заглядывают в чужую спальню. Они считали его дикарем, который не уважает их законы и традиции. Это был диалог глухих.
Миссия по сбору средств была провалена. Запланированный торжественный обед, на котором должны были присутствовать богатейшие люди Америки, был отменен. Лекционное турне сорвалось. Вместо миллионов долларов Горький собрал лишь несколько тысяч, да и те — от небольших групп социалистов и сочувствующих иммигрантов. Вместо того чтобы стать знаменем революции, он стал героем скандальной хроники. Изгнание из американского Эдема было полным и окончательным.
Приют у социалистов
В тот момент, когда казалось, что вся Америка ополчилась против Горького, нашлись люди, которые не побоялись протянуть ему руку помощи. Это была супружеская пара — Джон Мартин и Престония Манн Мартин. Они не были ни богемными анархистами, ни пламенными революционерами. Это были состоятельные, респектабельные интеллектуалы, лидеры американского Фабианского общества — умеренного, реформистского течения в социализме. Они не разделяли радикальных взглядов Горького, но их возмутило то лицемерие и ханжество, с которым американское общество набросилось на великого писателя.
Мартины пригласили Горького и Андрееву в свой дом на Стейтен-Айленде. Для них это был не политический, а человеческий жест. Они считали, что личная жизнь человека не должна быть предметом публичного судилища. Их дом стал для изгнанников тихой гаванью посреди бушующего океана общественного осуждения. Здесь, вдали от репортеров и разгневанных пуритан, Горький наконец-то смог прийти в себя и осмыслить произошедшее.
Пребывание у Мартинов показало Горькому, что Америка не так однородна, как ему казалось. Наряду с пуританской, консервативной Америкой существовала и другая — Америка интеллектуалов, социалистов, свободомыслящих людей, которые были способны подняться над мещанскими предрассудками. Но эта другая Америка была в меньшинстве. Ее голос тонул в хоре всеобщего порицания.
Вскоре Мартины вместе со своими гостями перебрались в свое летнее поместье «Саммер-Брук» в горах Адирондак. Здесь, в уединении, среди озер и лесов, и произошло главное событие всей американской эпопеи Горького. Отрезанный от мира, униженный и разгневанный, он направил всю свою ярость и всю свою творческую энергию в работу. Именно здесь, в гостях у американских социалистов, на деньги, которые он все же успел собрать, он начал писать свой самый знаменитый и, пожалуй, самый важный роман — «Мать».
Это была высшая ирония судьбы. Страна, которая отвергла его как нарушителя морали, которая сорвала его политическую миссию, невольно создала для него идеальные условия для творчества. Она дала ему уединение, покой и, самое главное, мощнейший эмоциональный заряд — гнев и презрение к тому миру, который он теперь называл «городом Желтого Дьявола». Америка не дала ему денег на революцию, но она подарила ему сюжет и энергию для создания главного романа этой революции.
Город Желтого Дьявола и рождение «Матери»
Американский вояж, начинавшийся как триумфальное шествие, обернулся для Горького глубоким личным и идеологическим разочарованием. Он ехал в страну свободы, а нашел, как ему казалось, царство лицемерия и доллара. Его реакцией на это разочарование стала серия очерков и памфлетов, в которых он с резкой критикой обрушился на американскую действительность. Самый известный из них — «Город Желтого Дьявола» — это квинтэссенция его разочарования, крик души обманутого и униженного человека.
В этом очерке Нью-Йорк предстает чудовищным мегаполисом, бездушным спрутом, который перемалывает человеческие жизни в погоне за наживой. Все здесь, по мнению Горького, подчинено власти денег, «Желтого Дьявола». Люди превратились в рабов, в винтики гигантской машины, их души опустошены, их идеалы растоптаны. Даже знаменитая статуя Свободы кажется ему фальшивой и лицемерной. Это был его литературный реванш, его ответ на то унижение, которому его подвергли. Он не мог победить Америку политически, но он мог одолеть ее на бумаге.
Но главным итогом его американского изгнания стал не этот памфлет, а роман «Мать». Сидя в тиши поместья Мартинов, он переплавлял свой гнев, свою веру в революцию, свои наблюдения за жизнью простых людей в большое эпическое полотно. Сюжет романа был основан на реальных событиях — на истории сормовского рабочего Петра Заломова и его матери, Анны Кирилловны, которые участвовали в первомайской демонстрации 1902 года. Но Горький превратил эту частную историю в универсальный миф о рождении нового человека, о пробуждении революционного сознания в самых темных и забитых слоях народа.
Главная героиня, неграмотная и покорная Пелагея Ниловна, мать рабочего-революционера, проходит путь от страха и непонимания до осознанного участия в борьбе. Ее материнская любовь к сыну перерастает в любовь ко всему угнетенному человечеству. Она становится «матерью» не только по крови, но и по духу, символом Родины, которая благословляет своих сыновей на подвиг.
Роман «Мать» стал каноническим текстом социалистического реализма, «евангелием» для нескольких поколений революционеров по всему миру. Ирония заключается в том, что это «евангелие» было написано в самом сердце капиталистического мира, в комфортных условиях, предоставленных писателю американскими миллионерами. Америка, сама того не желая, выступила в роли акушерки при рождении одного из самых мощных антикапиталистических произведений XX века.
В октябре 1906 года Горький и Андреева покинули Америку. Их миссия провалилась, они собрали лишь малую часть запланированных средств. Но уезжал Горький не с пустыми руками. Он увозил с собой рукопись романа, который принесет ему мировую славу и окажет огромное влияние на ход истории. Американские гастроли «буревестника» закончились скандалом, но именно этот скандал, это столкновение двух миров, двух систем ценностей, и стал тем горнилом, в котором выковалось его самое знаменитое оружие.