— Ты ведь женат, да? — спросила она, не глядя на него, водя пальцем по краю кофейной чашки.
— Женат, — кивнул он и немного помолчал. — Но это не важно.
Они сидели в кафе напротив вокзала, где сквозняк пах и дорогой, и расставаниями. Женщина лет сорока, ухоженная, в светлом пальто, выглядела спокойной, но глаза её были будто чуть влажными, словно от ветра. Мужчина был старше, уже с проседью, руки крупные, потрескавшиеся, будто он больше привык к работе, чем к разговорам.
— Как это не важно? — переспросила она, всё-таки поднимая на него взгляд. — У тебя жена. Жизнь. Дом. Всё есть. А я — что? Просто... встреча?
— Не говори так, — мягко произнёс он. — Я тебя ведь не просто так нашёл. Ты — не случайность.
Она усмехнулась, но не радостно, а как будто от бессилия.
— А как тогда? Судьба? Ты что, в сказки веришь?
— Я в тебя верю, Ларис. Только в тебя.
К ним подошла официантка, поставила чайник и сахар, и он быстро заговорил о пустяках — о пробках, об осени, о том, что в городе дорожные работы. Лариса слушала и кивала, но лицо у неё оставалось таким же отстранённым. Наконец она поставила чашку на блюдце и решительно сказала:
— Расскажи. С самого начала. Только не ври.
Он чуть вздохнул, провёл ладонью по щеке, будто стряхивая пыль.
— Познакомились мы с ней… Верой… на работе. Тогда она только пришла после института, вся такая серьёзная, в очках, вечно с папками. Я был старше, понятное дело, опытней, она как за мной ходила — советы спрашивала, чертежи показывала. Я и сам как будто моложе рядом с ней стал. Вечерами подвозил домой, потом — кино, кафе. Родителям своим показал. Они, кстати, тоже сказали: «Вот она, твоя».
— И ты поверил, — кивнула Лариса.
— Поверил, да. А через год свадьбу сыграли. Всё было… правильно. Не скажу, что с упоением, но ровно, спокойно, как будто так и должно быть. Потом квартира от завода, ремонт, холодильник, дочь родилась…
Он замолчал, глядя куда-то в окно, где за стеклом мелькали фигуры спешащих людей.
— Ну, а потом?
— Потом? Да ничего. Всё как у всех. Садик, школа, дача. Я работаю, она дома, потом вышла бухгалтером. Всё ровно. Мы не ругались почти. Только вот... как-то не жили, а... существовали.
— Привычка?
Он посмотрел на неё и кивнул.
— Именно. Утром — кофе, вечером — телевизор. На юбилеи друг другу подарки, цветы на восьмое марта, в санаторий раз в два года. А разговоров не было. Настоящих. С душой. Понимаешь?
— Понимаю, — тихо сказала она. — И что же потом?
Он улыбнулся немного грустно.
— А потом я тебя встретил. Совершенно случайно. В очереди в поликлинике, помнишь? Ты ещё на кого-то бурчала, что все лезут без очереди, а у тебя талон. И у меня тоже. Сидим — и оба с талонами. Тогда и разговорились.
Лариса вдруг рассмеялась, по-настоящему.
— Ну да, я тогда ещё подумала: «Вот хмурый какой». А ты смотри, заговорил.
— А как не заговорить? Такая женщина рядом сидит. Мне ж самому стало интересно: кто она? Что делает? Почему одна? И почему глаза такие…
— Какие?
Он не ответил. Просто посмотрел на неё.
Лариса отвела взгляд.
— Ты же понимал, чем это всё может закончиться.
— Понимал.
— И всё равно...?
— Да. Потому что я с тобой живу, Ларис. А там... я просто рядом нахожусь. Это разные вещи.
Она молчала, потом спросила:
— Она догадывается?
— Думаю, да. Но не спрашивает. Вижу по глазам — всё понимает. Но молчит. Наверное, боится, что если скажет — всё разрушится окончательно.
— А если скажет?
— Тогда уйду.
Лариса вздохнула.
— А ты думал, может, сказать сам?
— Думал. Не могу. Чувствую вину, а сказать — не могу. Как будто что-то держит: дочь, дом, даже пес старый…
— Ты боишься, что всё обрушится?
— Я боюсь, что сделаю больно сразу всем.
— Кроме себя, — заметила она.
— И себе тоже. Ты думаешь, мне легко?
Она вдруг поднялась.
— Пойдём. Здесь душно. Прогуляемся.
Он расплатился и они вышли на улицу. Был сентябрь, воздух уже пах листьями и сыростью, асфальт под ногами был тёплым от дневного солнца. Они шли молча, мимо магазинов, мимо парка, где бегали дети.
— Я ведь тоже не железная, — заговорила она, когда остановились у скамейки. — Думаешь, мне легко? Я ж каждую ночь просыпаюсь — и одна. Ни рук рядом, ни дыхания. Только кот на подушке, и то — когда ему захочется. А ты утром пишешь: «Доброе утро, милая». А у меня уже чай остыл.
Он опустил голову.
— Прости.
— Не надо прощения. Это не то. Просто... либо мы есть, либо нас нет. Я не игрушка. Мне тоже жить хочется, любить. Чтобы меня не прятали.
— Я не прячу тебя.
— Прячешь. Смотришь телефон украдкой, встречи по вечерам — как шпион. Подарки без упаковки, цветы только в машине. Это всё — прятки.
— Я хотел защитить тебя.
— От кого? От правды?
Он сел на скамейку и провёл рукой по волосам.
— Я думал, ты сильнее.
— Я человек. Не камень. Да, я сильная. Но я не дура. И я устала ждать.
— Чего ты хочешь?
— Чтобы ты выбрал. Не сейчас, не в этот момент. Но выбрал. Или со мной, или там. Потому что так — я больше не могу.
— А если я не смогу выбрать?
— Тогда не приходи больше. Ни звонков, ни сообщений. Всё.
Он не ответил. Просто смотрел вперёд, на женщину, ведущую девочку за руку. Та прыгала на одной ножке и что-то щебетала.
— Я любил её, знаешь? — неожиданно сказал он. — Веру. По-своему. Но как друга. Как родственницу. Мы прожили вместе почти двадцать лет. Это же не так просто вычеркнуть. Это часть меня. Я не из тех, кто может всё бросить и уйти, хлопнув дверью. Я… медленно дохожу. Привыкаю. Отхожу.
— А я не вечная, — сказала Лариса. — У меня нет времени ждать, когда ты "отойдёшь". Я ещё хочу быть любимой, понятой, нужной. Пока не поздно.
Он поднялся, подошёл ближе, взял её за руку.
— Я всё понял. Правда. Дай мне время. Не год, нет. Просто чуть-чуть.
Она посмотрела на него внимательно, и в её взгляде было больше надежды, чем гнева.
— Я подожду. Немного. Только потому, что люблю. Но ты не думай, что это надолго.
— Спасибо, — тихо сказал он.
Они обнялись. Долго. Без слов.
Прошло несколько дней. Потом неделя. Лариса не писала. Он — тоже. Но каждое утро смотрел на телефон, как будто что-то должно случиться. Вера вела себя обычно, не задавала вопросов. Дочь прислала фото внуков, собака болела — всё, как всегда.
И только по вечерам он сидел на балконе, курил и смотрел на дорогу, вспоминая, как Лариса смеялась в том кафе, как злилась на несправедливость в поликлинике, как плакала, когда рассказывала про свою мать.
И вот однажды он встал, оделся и вышел.
Пошёл пешком, как будто ноги сами знали дорогу. Позвонил в дверь. Она открыла — в халате, с волосами, собранными в пучок. Лицо удивлённое.
— Ну?
Он достал из кармана ключи и положил на полку у входа.
— Я выбрал.
Она обняла его. Молча. Без вопросов.
И больше он не говорил: «Я женат, но это не важно».
Потому что теперь всё было важно.