— А ну повтори, что ты сказала? — голос дяди Гены звенел, как железо на морозе.
— Я сказала: ты мне больше не родня, — не повысив голоса, спокойно ответила Лариса. Она стояла в дверях своей квартиры, в руках пластиковый тазик с бельём, и глядела на него без страха. — И не приходи больше. Ни ты, ни твоя Анька. Всё.
Он шагнул к ней, уперев руки в косяк, так что она невольно отступила внутрь.
— Ты что, с ума сошла? Это же мы тебе помогали, когда мать твоя умерла. Кто тебя из тех дыр вытащил? Кто тебя в город привёз?
— Не ты, а мама. Это мама тянула меня, пока ты деньги пропивал. И не ври, будто ты мне помогал. Ни разу ты на родительской даче не появлялся, когда я там одна снег разгребала и крышу латала. А сейчас приполз — не стыдно?
Дядя Гена хмыкнул, откинулся от дверного косяка.
— Ну понятно... Москва тебя изменила, Лариска. Зазналась. Стала такая вся важная, с дипломом, с работой. Только вот от себя не убежишь. Всё равно ты наша, деревенская. Из-под Песчаного, а не какая-нибудь столичная штучка.
— И что? — Она поставила таз на пол, выпрямилась. — Я и не скрываю. Я не стыжусь своего прошлого. Я стыжусь только одного — что у меня есть такой дядя. Пьяница, лгун и теперь ещё и шантажист.
Он прищурился.
— Это ты про что сейчас?
— Ты знаешь про что. Про этот якобы “завет бабки”, что дом — мой родной дом — тебе, видите ли, обещан. Смешно. Ты и бабку-то навещал два раза за десять лет, оба — чтобы денег у неё выпросить. А теперь вдруг проснулся — права качает.
— Дом общий. Наследство. Поровну делить будем.
— Делите с кем хочешь, только не со мной. Я отказываюсь от всего. Оставь себе. Построй там себе хоромы, ларьки, казино, хочешь — закопайся там. Только больше не звони. Не пиши. И забудь мой адрес.
Он молча стоял, смотрел, как Лариса захлопывает перед ним дверь. Потом, не сказав ни слова, развернулся и ушёл, шаркая ботинками по лестнице.
Лариса прижалась спиной к двери. Плечи дрожали, как будто от холода. В тазу на полу лежало выстиранное бельё, аккуратно сложенное. Она нагнулась, подняла его, пошла вглубь квартиры.
Вечером позвонила тётя Света — сестра матери, с которой они поддерживали связь.
— Ларис, ну чего ты, дочка, так резко-то с Генкой? Он же всё-таки родной брат твоей мамы.
— И что с того? — устало спросила она. — Родство — не индульгенция. Не даёт права вести себя, как свинья. Он меня обманул, Свет. Хотел, чтобы я отписала ему дом в Песчаном. А когда я отказалась — начал мне угрожать.
— Угрожать? Да ты что...
— Да. Говорил, что устроит мне жизнь. Что на работе про меня разное расскажет. Мол, я якобы бабкину смерть ускорила. Слышала бы ты, что он плёл.
— Господи...
— Он и раньше был скользкий. Помнишь, мама как болела — он ни разу не пришёл. Ни разу! А как она умерла — сразу объявился, со словами: «А что у неё в наследстве есть?»
Тётя долго молчала. Потом вздохнула:
— Знаю. Я тогда подумала, что он просто растерянный. Но, видно, не в растерянности дело.
— Не в растерянности. А в том, что человек — гниль. Понимаешь?
Тётя не ответила, только выдохнула что-то невнятное, и разговор сошёл на нет.
На следующий день Лариса сидела в редакции. Работа была её спасением — подбрасывала задачи, отвлекала, не давала провалиться в мысли. Она редактировала материалы для районной газеты: кто-то родился, кто-то умер, кто-то открыл новую палатку с хозтоварами. Иногда бралась за колонки. В её тексте всегда чувствовалась твёрдость. Не жестокость — ясность.
К обеду ей позвонили с незнакомого номера. Она не сразу узнала голос — тихий, с одышкой.
— Лариса? Это Валентин, из Песчаного. Мы с твоей бабкой по соседству жили.
— Да, Валентин Алексеевич. Здравствуйте. Что-то случилось?
— Да вот... я тебя по делу. У Генки твоего что-то с головой совсем. Он вчера по селу бродил, как помешанный. Все орал, что ты его обобрала, что ты ведьма, что мать свою убила. Люди в шоке.
Лариса замерла.
— Что... что он несёт?
— Сам не пойму. Может, нажрался чего. Но он сегодня с утра снова к участковому ходил. Сказал, что будет заявление писать. Ты только не пугайся. Участковый у нас толковый. Понимает, что Генка не в себе.
Лариса почувствовала, как у неё под пальцами задрожал стакан.
— Спасибо, что сказали. Если будет надо, я приеду.
— Приезжай. А то он совсем бедокурит. И сожительницу свою втянул, ту, что с ним живёт, Аньку. Они, говорят, старые письма бабкины принесли, где якобы она ему дом завещает.
— Чушь. Бабушка никогда бы ему ничего не оставила. Она его терпеть не могла.
— Ну, ты же знаешь, как они умеют вывернуться.
Лариса положила трубку и долго сидела, глядя в окно. За окном лил мелкий дождь, люди шли с зонтами, кто-то спешил, кто-то плёлся — как и всегда. А у неё в груди шевелилось что-то тёмное, как зверёк. Стыд, обида, злость — всё в кучу.
На выходных она поехала в Песчаное. Автобус скрипел, трясся, дёргался на каждой кочке. В окно мелькали лесополосы, поля, обочины с покосившимися знаками. Деревня встретила её сыростью, запахом печного дыма и мокрой земли.
У дома стояла та самая Анька — полная, с размазанным макияжем, в трениках. Увидев Ларису, она демонстративно отвернулась и затянулась сигаретой.
— Чего приперлась? — бросила сквозь зубы.
— Дом мой, имею право. Где Геннадий?
— Внутри. Пьяный. Опять.
Лариса вошла. В доме пахло перегаром и старостью. Половицы скрипели, стены облезли. Всё осталось таким, каким было при бабушке, только грязнее, запущеннее. На кухне сидел дядя Гена, с мутным взглядом, руки дрожали, на столе — пустая бутылка и корка хлеба.
— О, княгиня пожаловала, — буркнул он. — С наследством разбираться приехала?
— Нет. Убедиться, что ты в конец с ума сошёл.
Он рассмеялся — глухо, зло.
— Ты думаешь, я шутки шучу? У меня бумаги есть. Завещание.
— Подделка. Я вызову нотариуса, экспертов. Ты хочешь скандала? Будет тебе скандал.
Он ударил по столу ладонью.
— Думаешь, я просто так это всё начал? Я знаю, что ты мать добила. Чтобы быстрее квартиру получить. Я знаю! Ты в больнице её специально не навестила, таблетку не дала, она же тебя ждала...
— Замолчи! — Лариса шагнула к нему, сжала кулаки. — Как ты смеешь такое говорить? Я каждый день к ней ездила, возила супы, сидела до ночи, пока ты по кабакам шлялся!
Гена встал, пошатнулся, но стоял, глядя на неё мутным взглядом.
— Ты думаешь, ты чистая? Нет. У тебя тоже свои скелеты в шкафу.
— Уходи отсюда. Сегодня же. Если к утру ты не уберёшься, я вызову полицию, подам в суд, и ты вылетишь отсюда, как пробка. Понял?
— Дом мой!
— Не твой! А бабушкин. И она бы тебя сюда не пустила. Я делаю это ради неё. Чтобы ты не осквернял её память.
Они стояли друг против друга, тяжело дыша, как два врага на ринге. Потом Лариса развернулась и вышла.
На крыльце она села на лавочку, достала телефон, набрала тётю Свету.
— Свет, я его больше не боюсь. Пусть делает, что хочет. Но для меня его больше не существует. Он мне не родня. И никогда им не был.
Из окна дома донёсся звук бьющегося стекла и хриплый мат. Лариса не обернулась. Только села ровнее и посмотрела в серое небо.
Она знала: назад дороги нет.