В последнем времени, где тишина — как дыханье,
где свет струится сквозь трещины в стенах,
земля замедлила свой древний бег,
и каждый миг — как прощальный знак.
Не часы отсчитывают конец,
а сердце — по струнам памяти — бьёт.
Там, где ветер шепчет имена,
словно листья, что с дерева падают в сон.
Мы стоим у кромки ушедшего дня,
где тени длиннее, чем наши мечты,
где небо — не синее, а серебряно-серое,
как старое зеркало с трещиной в глазах.
Но даже в сумерках, даже в тишине
остаётся что-то — не тревога, не страх,
а тёплый остаток прикосновенья руки,
шёпот: «Я был», — и ответ: «Я любил».
В последнем времени люди не спешат —
они смотрят в лица, как будто впервые.
Делятся хлебом, делятся светом,
не требуя взамен ничего, кроме взгляда.
Дети рисуют на асфальте мосты
через пропасти, что растут под ногами.
Старик играет на сломанном рояле
песню, которой ещё не было в мире.
И в этом — не конец, не упадок, не страх,
а странная, тихая полнота.
Как будто весь век, все ошибки, все боли
сводятся к одному: быть людьми.
Когда звёзды падают, как пепел с небес,
мы не кричим — мы просто стоим,
держась за руки, глядя в тьму,
и говорим не словами, а сердцем:
«Пусть время уходит, пусть мир потускнел,
но мы были добры — и этого хватит.
Пусть память о нас — лишь шелест в траве,
но мы любили. Мы были. Мы жили».
И в этом последнем, в этом тихом,
где всё исчезает, кроме души,
остаётся главное — не страх, не обида,
а свет, что мы сами в себе сохранили.