Московское утро встретило Джеймса привычным хаосом. За окном его квартиры на Арбате грохотали трамваи, ведя свою вечную войну с пробками. Он стоял перед зеркалом в прихожей, тщательно выговаривая: "Ка-кой этаж?" Губы упрямо не хотели принимать правильную форму. В кармане пиджака лежал потрёпанный блокнотик с самыми необходимыми русскими фразами, которые он выписывал вот уже три месяца — с тех пор как переехал к Людмиле.
— Опять репетируешь? — из кухни донёсся голос жены. Людмила появилась в дверях с дымящейся сковородой. Запах жареной картошки и лука мгновенно заполнил квартиру.
— Сегодня важный день, — Джеймс нервно поправил галстук. — Первое совещание в московском офисе. Без переводчика.
— Ну хоть цифры-то выучил? — Людмила положила ему на тарелку золотистую горку.
— Один, два, три... — начал он гордо, но уже на "семь" запнулся. — Чёрт. В лифте будет неловко.
Людмила засмеялась, доставая из шкафа его любимую кружку с медведем — подарок коллег. "Чтобы чувствовал себя как дома", — сказали тогда. Джеймс до сих пор не решался признаться, что медведь на рисунке больше походил на разъярённого барсука.
Дорога до работы превращалась в квест. Джеймс вышел из подъезда, ловя на себе любопытные взгляды бабушек у подъезда. Они не упускали случая пошептаться о "том самом англичанине Людки". Сегодня их особенно заинтересовал его костюм — тёмно-синий, с иголочки, купленный специально для важной встречи.
Метро оглушило его какофонией звуков. Джеймс протиснулся в вагон, чувствуя, как чей-то локоть впивается ему в рёбра. На станции "Охотный ряд" он выбрался на поверхность, поправляя помятый пиджак. Воздух пах бензином и свежей выпечкой из соседней булочной.
Офисное здание вздымалось перед ним зеркальной громадой. Джеймс глубоко вздохнул и шагнул в вестибюль. Консьерж, усатый мужчина в униформе, кивнул ему:
— Англичанин! Опять забыл, на какой этаж?
— Два-дцать во-семь, — старательно выговорил Джеймс, гордясь, что помнит номер.
— Лифт справа.
Кабина была пуста, и Джеймс с облегчением прислонился к стене. Но на пятом этаже двери распахнулись, впуская пожилую женщину с тремя авоськами. Они пахли рыбой и чем-то травянистым — возможно, укропом. Женщина тяжело дышала, её пальцы вязаные перчатки сжимали ручки пакетов.
Джеймс собрался с духом. Это был его шанс блеснуть знанием русского.
— Как-кой этаж? — спросил он, стараясь звучать максимально вежливо.
Женщина даже не взглянула на него.
— Последний, — буркнула она, поправляя платок.
Джеймс замер. Его пальцы непроизвольно сжали блокнотик в кармане. "Последний"? Какое это число? В его списке были "первый", "второй", даже "сотый", но этого слова... Он лихорадочно рылся в памяти, пока лифт медленно полз вверх.
— Эээ... — начал он, чувствуя, как потеют ладони. — Извините... "Последний" — это какой... чис-ло?
Женщина наконец повернула к нему лицо. Её глаза, маленькие и проницательные, как у воробья, изучали его с ног до головы.
— Иностранец? — спросила она, и в голосе её появились нотки снисхождения.
Джеймс кивнул, чувствуя себя первоклашкой на экзамене. Женщина вздохнула, протянула руку и нажала кнопку с цифрой 25.
— Вот последний, — пояснила она. — А тебе куда?
— Двадцать восемь, — прошептал он.
— Так это ж выше последнего! — фыркнула женщина. — Ну и ну. Иностранец, а уже москвич — вечно лезет, куда не просят.
Когда лифт остановился на её этаже, женщина вышла, бросив на прощание:
— Учи язык, милок. А то так и будешь на последнем этаже висеть.
Джеймс остался один в кабине, чувствуя, как жар разливается по его лицу. Он посмотрел на кнопку 25 — "последний". А его 28? Получается... "очень последний"? Или "после последнего"? Голова шла кругом.
В офисе его встретила озадаченная секретарша:
— Мистер Брукс, вы опоздали на двадцать минут! Генеральный директор уже...
Но Джеймс не слушал. Он смотрел в окно на раскинувшийся внизу город и вдруг осознал, что Москва — это не просто новый город. Это целая вселенная со своими законами, где даже лифты могут преподать урок.
Вечером, вернувшись домой, он застал Людмилу за вязанием.
— Ну как совещание? — спросила она, откладывая спицы.
Джеймс снял пиджак, достал блокнот и аккуратно вписал новое слово: "последний — the last". Потом рассказал ей про лифт.
Людмила хохотала до слёз, качая головой:
— Ну ты даёшь! Теперь понял, почему я всегда говорю "двадцать пятый", а не "последний"?
— Теперь понял, — улыбнулся Джеймс. — Но знаешь, что я ещё понял?
— Что?
— Что мне ещё учить и учить. И не только цифры.
Он подошёл к окну. Где-то там, в московской ночи, светились окна сотен домов. В каждом — свои "последние этажи", свои загадки. Джеймс вдруг почувствовал, что стал чуть-чуть ближе к разгадке этой странной, шумной, прекрасной страны.