Жил был юноша Леонид Рабичев, москвич, учился на юридическом, рисовал, увлекался поэзией, сам писал стихи. Был неисправимым и застенчивым романтиком. Свято верил в чистые и светлые идеалы. Безусловно, был патриотом, верил всему, что говорили с высоких и не очень высоких трибун. И вот однажды пришла война. Он пытался понять почему «от Москвы до британских морей, Красная армия всех сильней» быстро откатилась до стен Кремля.
«Директор института представил нам Великого прокурора и объяснил, что два раза в неделю по два часа он будет читать нам курс истории дипломатии. Сто рук взлетело в воздух.
– Что происходит на фронтах? Почему наши так стремительно отступают? Что будет?
Неужели вы в самом деле оказались в плену вражеской пропаганды? – усмехаясь, говорил заместитель наркома. – Неужели вам не понятно, что наши маршалы заманивают армии рейха в ловушку? Да, действительно, мы подпустили их к Минску, но не пройдет и двух дней, как они побегут, и остановки уже не будет. Считайте, что мы уже одержали победу!
Весь зал встает, горящие глаза, бурные аплодисменты.
А через неделю:
– Неужели вы в самом деле…
Но речь уже шла о Смоленске, и уже всем было ясно, что Великий прокурор врет.
Последнее занятие происходило 15 октября.»
Потом были эвакуация в Уфу, заявление в уфимский военкомат, училище младших командиров связи и фронт. Ему, в отличие от своего брата - танкиста, пропавшего без вести под Сталинградом, повезло, он вернулся живым. Пережитое на фронте, всю жизнь не давало покоя. Уже в 90-е годы сел за компьютер, чтобы написать о пережитом, о том, что перевернуло его сознание, представление о людях и жизни. Он не хотел унести это с собой. Пусть узнают.
Итак, знакомьтесь, книга Леонида Николаевича Рабичева «Война всё спишет». Небольшая, но ёмкая, пронзительная книга о войне, любви, предательстве, о человеческих отношениях. Еще одна неприкрытая правда о той войне.
«– Лейтенант, доставайте телефонные аппараты, кабель через два часа будет!
– Откуда? Где вы его возьмете?
– Лейтенант, б…, все так делают, это же обычная история, в ста метрах от нас проходит дивизионная линия, вдоль шоссе протянуты линии нескольких десятков армейских соединений. Срежем по полтора-два километра каждой, направляйте человек пять в тыл, там целая сеть линий второго эшелона, там можно по три-четыре километра срезать. До утра никто не спохватится, а мы за это время выполним свою задачу.
Молдаванов прекрасно знает механику прокладки новых линий в его хозяйстве. Общая сумма километров не уменьшилась. Завтра соседи, дабы восстановить нарушенную связь, отрежут меня от штаба армии.
Послезавтра окажется без связи зенитно-артиллерийская бригада. Я больше не волнуюсь. Игра «беспроигрышная»: слава богу, связисты мои набираются опыта. Декабрь 1942 года.»
«Два случая, два казуса войны.
Мы были безнадежно влюблены.
Проклятая бомбежка – миг и вечность.
Сычевка, Ржев, деревня Бодуны.
Ты о Москве? А я о блиндаже.
Ты о работе? Я о мираже.
Ты плакала? Спасибо за сердечность!»
Автор тепло вспоминает свою наивность. Девчонки-связистки вешались ему на шею, просили… А он им отказывал, веря, что любовь должна быть одна и на всю жизнь. Над ним смеялись, подозревали в неспособности…. . В Восточной Пруссии он содрогнётся, увидев, что творят советские воины с мирным населением. Опишет в свой книге со многими дикими и невообразимыми подробностями. Пора бы забыть, а эти подробности сейчас вытаскивают для разжигания оголтелой русофобии в Германии. Естественно, не вспоминая немецкие деяния на нашей территории.
«В марте 1945 года моя 31-я армия была переброшена на 1-й Украинский фронт в Силезию, на Данцигское направление. На второй день по приказу маршала Конева перед строем было расстреляно сорок советских солдат и офицеров, и ни одного случая изнасилования и убийства мирного населения больше в Силезии не было. Почему этого же не сделал маршал Черняховский в Восточной Пруссии? Сумасшедшая мысль мучает меня – Сталин вызывает Черняховского и шепотом говорит ему:
– А не уничтожить ли нам всех этих восточнопрусских империалистов на корню, территория эта по международным договорам будет нашей, советской?
И Черняховский – Сталину:
– Будет сделано, товарищ генеральный секретарь!
Это моя фантазия, но уж очень похожа она на правду. Нет, не надо мне ничего скрывать, правильно, что пишу о том, что видел своими глазами. Не должен, не могу молчать
Смех сержанта, старшины портрет?
Гильза, карта, пачка сигарет?
В яме у кирпичного сарая
Девочка четырнадцати лет?
Это форма разрушает цвет,
И скорбит победа, умирая.»
Что не давало покоя автору всю жизнь, так это зашкаливающее лицемерие описания войны. Когда советских солдат представляли чуть ли не святыми. Поэтому Леонид Рабичев и решился на написание своих воспоминаний о войне. Война никогда не делалась в белых перчатках. Война, это, наряду с героизмом и самопожертвованием, грязь, мерзость и подлость. Враньё, скажут ура-патриоты. А зачем автору надо было врать? Ему приходилось под огнём восстанавливать, связь ходить в тыл противника добывать кабель, т.к. своего не хватало. Ему же отказывали в представлении к наградам. Почему? Потому что отказывался водить девчонок-телефонисток на ночь к генералам и полковникам. А телефонистки прямо просили их защитить.
«Каждую ночь мне, с требованием прислать Веру, Машу, Иру, Лену, звонят незнакомые мне генералы из насквозь развращенного штаба армии. Я наотрез отказываю им, отказываю начальнику штаба армии, командующему артиллерией и командирам корпусов и дивизий.
Меня обкладывают матом, грозят разжалованием, штрафбатом.
Мое поведение вызывает удивление у моих непосредственных начальников, в конце концов переходящее в уважение. Меня и моих телефонисток оставляют в покое.
Девочки то и дело обращаются ко мне за помощью, и мне, как правило, удается отбить их от ненавистных им чиновных развратников-стариков. Понимал я, как трудно было существовать этим восемнадцатилетним девочкам на фронте в условиях полного отсутствия гигиены, в одежде, не приспособленной к боевым действиям, в чулках, которые то рвались, то сползали, в кирзовых сапогах, которые то промокали, то натирали ноги, в юбках, которые мешали бегать и у одних были слишком длинные, а у других слишком короткие, когда никто не считался с тем, что существуют месячные, когда никто из солдат и офицеров прохода не давал, а были среди них не только влюбленные мальчики, но и изощренные садисты.
Как упорно они в первые месяцы отстаивали свое женское достоинство, а потом влюблялись то в солдатика, то в лейтенантика, а старший по чину подлец офицер начинал этого солдатика изводить, и в конце концов приходилось этой девочке лежать под этим подлецом, который ее в лучшем случае бросал, а в худшем публично издевался, а бывало, и бил. Как потом шла она по рукам, и не могла уже остановиться, и приучалась запивать своими ста граммами водки свою вынужденную искалеченную молодость…
Так человек устроен, что все плохое сначала забывается, а впоследствии романтизируется, и кто вспоминать будет, что уже через полгода уезжали они по беременности в тыл, некоторые рожали детей и оставались на гражданке, а другие, и их было гораздо больше, делали аборты и возвращались в свои части до следующего аборта.
Были исключения. Были выходы.
Самый лучший – стать ППЖ, полевой женой генерала, похуже – полковника (генерал отнимет)…»
Душа на войне погибает. Автор пишет, как в конце войны решил купить любовь немецкой женщины за продуктовый паёк.
«Откуда мне счастье такое привалило, чистая, нежная, безумная, дорогая! Самая дорогая на свете! Я это произношу вслух. Наверно, она меня понимает. Какие-то необыкновенно ласковые слова. Я в ней, это бесконечно, мы уже одни на всем свете, медленно нарастают волны блаженства. Она целует мои руки, плечи, перехватывает дыхание. Боже! Какие у нее руки, какие груди, какой живот!
Что это? Мы лежим, прижавшись друг к другу. Она смеется, я целую ее всю, от ноготков до ноготков.
Нет, она не девочка, вероятно, на фронте погиб ее жених, друг, и все, что предназначала ему и берегла три долгих года войны, обрушивается на меня.
Урмин открывает дверь:
– Ты сошел с ума, лейтенант! Почему ты голый? Темнеет, оставаться опасно, одевайся!
Но я не могу оторваться от нее. Завтра напишу Степанцову рапорт, я не имею права не жениться на ней, такое не повторяется.
Я одеваюсь, а она все еще не может прийти в себя, смотрит призывно и чего-то не понимает.
Я резко захлопываю дверь.
– Лейтенант, – тоскливо говорит Урмин, – ну что тебе эта немка, разреши, я за пять минут кончу.
– Родной мой, я не могу, я дал ей слово, завтра я напишу Степанцову рапорт и женюсь на ней!
– И прямо в Смерш?
– Да куда угодно, три дня, день, а потом хоть под расстрел. Она моя. Я жизнь за нее отдам.
Урмин молчит, смотрит на меня, как на дурака.»
Автор искал её несколько дней, пока его часть не перебросили в другое место. Уже после войны, в Москве он искал похожую девушку на ту, у которой даже не узнал имени.
«В Любавичах, меж блиндажей и могил
Случайно, счастливо, беспечно
Я встретил ее и две ночи любил,
И думал, что это навечно.
Тогда словно голову я потерял.
Друзья надо мною смеялись,
И падали мины, и месяц сиял,
А мы все расстаться боялись.
Ни женщины этой, ни этих друзей,
Лишь память одна фронтовая.
Доказывать правду какую-то ей?
Но кто я? И разве я знаю?»
Война глазами очевидца совсем не та, про которую пишут не бывавшие на передовой писатели. Всё-таки выдуманные эпизоды войны, есть выдуманные. А от строк очевидца – мороз по коже. Обыденно автор книги рассказывает, как прокладывая связь зимой, наткнулись на поле танкового сражения. Неистовое нагромождение танков, наших и немецких. Было видно, что многие раненные танкисты замёрзли, так и не дождавшись помощи. У всех немецких танкистов были отрезаны ноги. Наши не смогли снять с мёртвых добротные яловые сапоги, отрезали ноги, чтобы у костра оттаять их и высвободить обувку. Кто и где хоронил наших танкистов – неизвестно.
«Не могу я про войну.
С каждым годом шире фронт,
Полк ушел за горизонт,
И все меньше, меньше встреч,
И язык команд неловок,
И теряет глубину
Захлебнувшаяся речь
В поисках формулировок.
Армия утонула в грязи и глине весны 1943 года. На каждом шагу около просевших до колес пушечек, застрявших на обочинах грузовых машин, буксующих самоходок копошились завшивленные и голодные артиллеристы и связисты. Второй эшелон со складами еды и боеприпасов отстал километров на сто.
На третий день голодного существования все обратили внимание на трупы людей и лошадей, которые погибли осенью и зимой 1942 года. Пока они лежали засыпанные снегом, были как бы законсервированы, но под горячими лучами солнца начали стремительно разлагаться. С трупов людей снимали сапоги, искали в карманах зажигалки и табак, кто-то пытался варить в котелках куски сапожной кожи. Лошадей же съедали почти целиком. Правда, сначала обрезали покрытый червями верхний слой мяса, потом перестали обращать внимание и на это.
Соли не было. Варили конину очень долго, мясо это было жестким, тухловатым и сладковатым, видимо, омерзительным, но тогда оно казалось прекрасным, невыразимо вкусным, в животе сытно урчало. Но скоро лошадей не осталось.
1 февраля город Хайльсберг был взят нашей армией с ходу. Это был прорыв немецкой линии обороны. В городе оставался немецкий госпиталь, раненые солдаты, офицеры, врачи. Накануне шли тяжелые бои, немцы умирали, но не сдавались. Такие были потери, так тяжело далась эта операция, столько ненависти и обиды накопилось, что пехотинцы наши с ходу расстреляли и немецких врачей, и раненых солдат и офицеров – весь персонал госпиталя.
Через два дня – контратака.
Наши дивизии стремительно отступают, и око за око – уже наш госпиталь не успевает эвакуироваться, и немцы расстреливают поголовно всех наших врачей, раненых солдат и офицеров.
Но не все же были такие?!
Шесть фугасных бомб и я –
Вот сюжет моей картины,
Островки травы и глины,
Небо, дерево, земля.
Дым – одна, осколки – две,
Дом и детство в голове,
Сердце удержать пытаюсь,
Землю ем и задыхаюсь,
Третья? – Только не бежать
– Это смерть, лежи, считая,
Третья, пятая, шестая…
Мимо. Выжил. Можно встать.»
Книга потрясающе интересная. Как много в ней сказано, как много поставлено вопросов. Обо всех и не напишешь. Книга соединяет, порой не соединимое. Романтику и подлость, любовь и смерть. Мы, порой, недооцениваем то, что до нас дошли крупицы ежедневной горькой правды о той страшной войне. И надо отдать должное тем немногим авторам, которые смогли донести её до нас. Горько сознавать, что долгие годы истинная правда была под запретом у коммунистов. Они рисовали нам другую, бравурную, зачастую, ими выдуманную правду.
«Война все спишет?
Вспомнил, как штабной офицер в романе Льва Толстого сверху вниз смотрел на полковника князя Болконского.
А в январе 1942 года сержант Пеганов, который на гражданке был парикмахером, стриг и брил генералов и потому смотрел сверху вниз на лейтенантов и майоров. То же – портной, ефрейтор Благоволин. Он перешивал шинели из немодных в модные, из солдатских в офицерские и изготовлял офицерские фуражки с лакированными козырьками полковникам и генералам бесплатно, а лейтенантам за деньги. А старший сержант Демидов, который на гражданке был фотографом, а в армии, поскольку пил и закусывал с генералами и полковниками, ни в каких боевых операциях не участвовал. Ко мне он относился снисходительно. Надо отдать ему должное, он еще за деньги часы чинил, а мне бесплатно, и все мои военные фотографии – это его подарки.
Это была наша армейская солдатская элита. В нее чуть ниже рангом входило десятка два водителей армейских автомашин – в 1942 году легковых газиков, полуторок, крытых радиостанций, позже – американских «Виллисов», «Студебеккеров».
Благодаря постоянной дружбе с интендантами были у них всегда водка и консервы, и штабной повар Жуков обеспечивал их двойными порциями привилегированной еды.
По приказу капитана Рожицкого бойцами моими был построен в обороне под Дорогобужем большой блиндаж, переоборудованный в черную баню.
Из сожженной немцами ближайшей деревни привезли камни, соорудили полки и столы.
Его личный ординарец, ефрейтор Мосин, мыл ему спину, живот, ноги и по его специальному приказанию – все, что между ногами, таким же образом мыл он гостей Рожицкого, полковников и генералов. А наш интендант, старший лейтенант Щербаков, из уворованных из солдатских стограммовых пайков водки и продуктов со склада угощал их после бани. Еще он менял обмундирование со склада у освобожденного населения на самогонку.»
И это тоже война, иногда пострашнее, чем на передовой. Но её необходимо знать, хотя бы в назидание потомкам. За такое и расстреливать не грешно.
Однажды обратил внимание, что на встречах фронтовиков, а я еще помню такие встречи, ветераны почти не говорили о войне. Только сейчас понимаешь, а что вспоминать? Взрывы, смерть, горе? Хорошо об этом написал автор книги:
«Здесь у каждого жизни разлом,
То обиды синдром, то ранение.
Этот нервный мужик под Орлом
Потерял то ли слух, то ли зрение,
И с двумя костылями жена,
Косы вылезли, платье кургузое,
Но ругается матом она,
Как когда-то в окопе под Рузою.
Может быть, этот дурень седой,
Эта баба в ее безобразии,
Этот стол с профсоюзной едой
Фантастичнее всякой фантазии.
P.S. Картины и стихи Леонида Николаевича Рабичева