Давайте войдем в темную, дымную избу, где боль – незваный, но постоянный жилец.
Где каждый вздох может быть ножом, а надежда умещается в горсти сушеных трав.
1. Тихий Враг в Костях.
Боль пришла не вдруг. Она подкралась, как рысь по первому снегу – неслышно, но верно.
Сперва – тупая тяжесть в пояснице после долгого дня с коромыслом у обледенелого проруба.
Потом – острая игла под лопаткой, когда тянула мешок с картошкой из подполья. Агафья отмахнулась: "Пройдет. Отлежусь ночь у печи..."
Но боль не проходила.
Она въедалась в кости, в суставы, становилась верным спутником утра.
Подъем с жесткой кровати превращался в подвиг: нужно было разогнуть спину, скованную ночным холодом и воспалением, суставы, скрипевшие, как не смазанные колеса телеги.
Каждое движение – через сопротивление собственного тела, предавшего ее в самый нужный момент.
Она молчала.
Кому жаловаться?
Пустым стенам?
Козам, жующим сено в сенях?
Богу?
Богу – да.
Но жаловаться – грех маловерия. Боль – испытание.
Значит, заслужила.
Значит, нужно терпеть.
И работать. Потому что дрова сами не нарубятся, вода сама не принесется.
1. Зубная Ночь.
Но был враг пострашнее ломоты в костях.
Зуб. Не просто ноющий – восставший демон во плоти.
Он разросся внутри челюсти, пульсируя огненной волной, бившей в висок, в глаз, в самое темя.
Ни лечь, ни сесть. Ни думать, ни молиться. Только ходить по избе, согнувшись, прижимая щеку к холодному бревну стены, издавая сдавленные стоны, которые впитывала тишина.
Лекарств – нет.
Врач – за триста верст непроходимой тайги, да и не пустила бы "мирянского лекаря" к себе. Оставалось самоистязание во имя спасения.
Она отколупала кусок янтарной кедровой смолы. Жевала, скрипя зубами. Горечь заполняла рот, обжигала язык, но главное – жгучая сила смолы проникала в десну, выжигая боль огнем.
Слезы текли ручьями, но она жевала, впиваясь ногтями в лавку, пока огонь во рту не заглушал огонь в зубе. Потом плевала черной, липкой массой. Облегчение было кратким, но священным.
Отчаяние толкало на крайние меры. Она взяла пузырек с березовым дегтем – вонючим, едким. Обмакнула заостренную лучинку. Рука дрожала.
"Сожжет... Господи, дай сил..."
Она ввела лучинку с дегтем в дупло больного зуба.
Взрыв боли!
Мир померк.
Она вскрикнула, упав на колени, схватившись за лицо. Деготь выжигал нерв, травил гной. Это была пытка. Но пытка во имя жизни. Через время адская пульсация стихла, сменившись глухим, терпимым гулом.
Цена – обожженная десна и долгий привкус пепла и боли во рту.
Зимой спасением был лед .
Она выходила на мороз, набирала полный рот колкого снега или прикладывала к щеке ледяную глыбу, вырубленную из проруби. Холод сжимал боль в ледяной кулак, притупляя ее остроту. Минуты тишины в теле. Потом лед таял, и демон просыпался вновь.
3. Травы-Сестры, Травы-Спасительницы.
Когда боль отступала, давая передышку, начиналась тихая война с хворобой.
Агафья открывала свой "аптекарский" сундучок – старый, пахнущий пылью и сухими полевыми слезами. Там лежало ее богатство:
Пижма-Чистильщица: Желтые, жесткие цветочки. "От живота, от глистов, от лихорадки в костях".
Горький настой, который нужно было пить глотками, морщась. Агафья верила: чем горче трава, тем сильнее ее сила.
Пижма выжигала хворь изнутри, как смола – из зуба.
Зверобой-Заживитель: Красноватые стебли и листочки.
"От ран, от ожогов, от хвори сердечной". Масляный настой – для растирания ноющей спины и скованных суставов.
Липкий, темный, пахнущий солнцем и смолой. Его втирали долго, до жара в коже, шепча заговоры, услышанные от матери.
Брусничник-Утешитель: Нежные листочки. "От почечной тяготы, от отеков, от жажды в теле".
Чистый, чуть терпкий чай. Его пили теплым, долгими вечерами у печи. Он не лечил радикально, но облегчал , успокаивал, напоминал о летнем лесе, о сочных ягодах. Это было лекарство для души не меньше, чем для тела.
Череда-Купальщица: Для баньки! Крепкий отвар в ковшик, который выплескивали на раскаленные камни печи.
Густой, духмяный пар, пропитанный травяной горечью, обволакивал тело.
"Очищает кровь, гонит пот, унимает золотуху".В этом пару она сидела, стиснув зубы, терпя жар, пока боль не отпускала, а тело не становилось легким, почти невесомым.
Баня – ее главная лечебница.
Она разговаривала с травами, беря их из сундучка: "Ну-ка, сестрица пижма, послужи... Зверобой-батюшка, помоги косточкам..."
Для нее это были не просто растения – духи леса , посланные Богом в помощь одинокой старухе.
4. Крест из Кедровых Игл.
Были дни, когда ни смола, ни деготь, ни самые горькие настои не помогали.
Давление – таинственный враг – сжимало виски железным обручем, застилало глаза пеленой. Сердце колотилось неровно, как испуганная птица в клетке.
Слабость валила с ног. Она лежала на лавке, глядя в почерневший потолок, слушая тиканье своих старых часов – отсчет времени, который мог внезапно остановиться.
Страх? Да. Страх смерти в полном одиночестве, нечистой, непричащенной.
Но сильнее страха было смирение . "На все воля Божья...
Пришла моя пора – приму.
Не пришла – встану..."
Она не звала "миров".
Не просила о спасении. Она молилась.
Тихо, шепотом, обращаясь к иконам, почерневшим от времени и лампадного чада.
К родителям, чьи могилы были за окном. Молитва была не столько просьбой об исцелении, сколько благодарностью за прожитые годы, за спасение от огня, от медведя, от голода.
За этот крошечный островок жизни в тайге.
Боль становилась частью этой молитвы, ее телесным воплощением, крестом , который она несла без ропота.
И чудо было не в том, что боль уходила.
Чудо было в том, что она вставала . На четвертый день, когда железный обруч ослабел, а сердце билось ровнее, она, шатаясь, как тростинка на ветру, подходила к печи.
Брала кочергу. Подбрасывала дров. Ставила котелок с талой водой. Варила скудную похлебку из прошлогодних очистков и горсти брусничного листа.
Жизнь продолжалась.
С болью в костях, с ноющим зубом (который, возможно, снова разболится ночью), с головой, тяжелой, как камень.
Но продолжалась.
Потому что Агафья Лыкова знала: ее боль – это плата.
Плата за право быть последней хранительницей Ерината, за право умереть на своей земле, под шум тайги, которую она любила и которой боялась, которую защищала и перед которой была так беззащитна.
И в этой боли, как в горьком настое пижмы, был свой смысл, своя неистовая, одинокая святость .